Инженер Против ?
Шрифт:
Взгляд скользнул на соседние ящики с РГД-5. Металлическая болванка гранаты была лишь слегка тронута ржавчиной, однако выкрученный запал рассыпался в прах, как пересохшая глина, буквально утонув в бледном бирюзовом, ядовито мерцающем порошке химического осадка.
«Ёбучая саперная работа… но на уровне апокалипсиса, млять», — прошипел подполковник в воздушный фильтр противогаза, чувствуя, как ледяные струйки холодного пота стекают по позвоночнику под одеждой. Воспоминания о прошлой войне, о минных полях и растерзанных телах, заставили все тело напрячься до дрожи.
— Гроза! Смотри! — голос Девятого сипел из-под фильтра противогаза, отчего прозвучал особенно сдавленно и далеким.
Под стеллажами на полированном, когда-то чистом бетоне блестели маслянистые, радужные пятна. Отвратительный, сладковато-химический запах начинал резать глаза сквозь стекла противогаза, однако подполковник не хотел уходить отсюда совершенно пустым, несмотря на тщетность. Он опустил глаза и увидел, что взрывчатка превратилась в инертную, ядовитую жижу цвета ржавчины, по капле стекавшую вниз, образуя липкие лужицы. Девятый молча, с каким-то суеверным страхом, ткнул перчаткой в чудом уцелевший стеклянный баллон, напоминавший большой бутыль для кулеров. На зеркальной, непотускневшей поверхности была искусно выдавлена стеклянная змея, кусавшая себя за хвост и вившаяся кольцами вокруг горлышка. Посередине, холодно поблескивая, имелась надпись из черного стекла — PANDORA CORPORATION.
— Как такое возможно, командир? Всё железо по пизде пошло, а дерево ящиков и стекло целое? — прошептал он, и в его глазах, видимых сквозь мутные стекла противогаза, читался первобытный ужас не перед боем, а перед этим необъяснимым, всепожирающим тленом, перед работой неведомой силы.
Подполковник нехотя вдохнул едкий, обжигающий легкие воздух, почувствовав на себе тяжелые, вопрошающие взгляды разведчиков. Вывод зрел в голове Грозы не как догадка, а как приговор, высеченный ледяной, беспощадной ясностью: *Это не халатность хранения и не время. Это была спецоперация. Дорогостоящая. Высокотехнологичная. Спланированная до мелочей. Бьющая в самое сердце обороноспособности. Некто невероятно могущественный решил стереть этот склад с лица земли еще до того, как грянет настоящая буря, оставив нас голыми.*
Ответ напрашивался сам собой, всплывая из глубин памяти.
— Уроборос… — тихо, почти беззвучно сказал подполковник, глядя не на разведчиков, а сквозь них, в безжизненную, поглощающую свет темноту ангара. — Смотрите сами. — он коротко ткнул фонарем в сторону бутыля, луч скользнул по вьющейся змее на стеклянном горле. — Знак конца и начала. Пожиратель.
В памяти старого вояки промелькнули все те «слонячки» — армейские слухи, шепотом передаваемые в прокуренных курилках меж солдафонами, рассказывающие о странных странностях, о необъяснимых исчезновениях грузов и о странных личностях в штатском, появляющихся на объектах. Теории заговора, над которыми он раньше снисходительно посмеивался, махнув рукой, не обращая внимания, обрели жуткую, осязаемую плоть среди этого ржавого, химического ада. Гроза сжал кулаки до хруста, поймав себя на мысли, что возможно, и сам в свое время был невольным свидетелем начала этой вражеской диверсии, приняв ее за рядовую халатность.
И вот теперь он, подполковник запаса, смотрел на рассыпающиеся в прах стратегические запасы, на руины былой мощи. Смотрел на безмолвные следы войны, которая была проиграна без единого выстрела, без боя. Без возможности
— Берем склянку с собой. Только аккуратно, на. Председатель разберется, что с ней делать. — рублено, без эмоций произнес подполковник, голос глухой от противогаза. — Идите к вертушке, нечего вам молодым дышать этой дрянью, млять. — Я вас догоню. Скажите Серому — запускать двигатель.
Разведчики молча, по-военному коротко ударили кулаком в грудь и, осторожно, даже боязливо, словно держа живую гадину, схватив стеклянную бутыль за горло, медленно, озираясь, пошли в сторону щели света — выхода из этого склепа склада.
Подполковник же решил дойти до конца ангара, будто этот последний шаг поможет укрепиться ему в своих убеждениях, принять неотвратимое. Он уперся взглядом в зияющие вывороченные ворота в соседний корпус, за которыми виднелись такие же мертвые, погруженные в сырую, могильную тьму очертания других хранилищ. Масштаб тотального, точечного уничтожения был чудовищным, подавляющим. Луча фонаря явно не хватало, чтобы разом осветить весь этот погребальный зал, однако памяти Грозы хватало, чтобы оценить колоссальный, невосполнимый ущерб, равный, пожалуй, проигранной кампании целой армии где-то на периферии забытого богом государства. Весь арсенал, все надежды превратились в гигантское кладбище оружия, от которого остался лишь токсичный, смердящий металлолом. Ни патрона. Ни снаряда. Ни грамма надежды. «Ничего… — прохрипел подполковник в маску. — Во втором и третьем ангаре… то же самое. Сплошная химия и ржавчина. Пиздец». Слово повисло в спертом воздухе.
Ком в горле. Не от пыли. От бессильной, всесокрушающей ярости и щемящего, всепоглощающего разочарования. Все его надежды, весь смертельный риск этого ночного рейда — разбились о глухую стену предательства, совершенного в гробовой тишине, руками безликих, корпоративных палачей. Он потратил столь ценный, почти невозобновляемый ресурс — горючее, время, износ техники, силы и веру своих ребят — на гигантскую братскую могилу, где было похоронено не оружие, а сама возможность сопротивления, сама воля к борьбе. «Как в девяносто четвертом… под Грозным… — мелькнуло вдруг в голове, картина разбитой колонны, — но он тут же прогнал мысль, слишком горькую и опасную для озвучивания даже самому себе. — Только масштаб… другой. И враг… невидимый». Подполковник резко отвернулся от бездны следующего ангара, чтобы призраки прошлого не увидели тени вины в его глазах за столь бесславное, беззвучное поражение.
Подполковник на секунду, рискуя, снял противогаз, вдохнув полной грудью едкую гадость, и плюнул на оплавленный, покрытый химическим инеем пол. Плевок зашипел, растворяя пыль, оставив темное пятно. Он развернулся. Шаг за шагом, тяжело, но ровно, как на последнем параде перед отставкой, он пошел обратно к тусклой щели света, где на улицу, в холодную свободу, выбирались ребята. Пустые подсумки на поясе болтались праздно, как ненужный хлам, как бубенцы на наряде грустного шута, глупо позвякивая при каждом шаге. Шаги его ребят еще доносились приглушенным эхом по гигантскому залу, но даже этот звук обреченно тонул в этом царстве пепла не разгоревшейся войны, поглощаемый тишиной. Подполковник поймал себя на мысли, что возможно, является последним солдатом великой армии, который оставит свои следы в этом мертвом крошеве, последним, кто увидел это кладбище надежды.