Иные песни
Шрифт:
Неологизмы представляли при переводе наибольшую сложность, хотя большая часть из них предполагает эдакий «семантический бэкграунд», намекающий на происхождение слова. Таковы, например, «бедведь» — зооморф, появляющийся после изменения медведя; «антропард» — гибрид гепарда и человека, «антропоса»; «перснии» — гибрид «перстня» и «персей», украшение, носимое на сосках груди.
(Справедливости ради замечу, что все эти сложности были актуальны и для читателя польского — дистанция между русским и польским языками не настолько уж велика, как может показаться с непривычки; польский читатель оказался даже в более сложном положении: оба издания «Иных песен» в Польше не имели
Сам Я. Дукай в одном из своих интервью говорил по поводу своих отношений с языком следующее: «Я часто насыщаю текст неологизмами, свято убежденный, что такие слова существуют или существовали; так уж хорошо, „соответствующе“ они для меня звучат. Бывает и наоборот: я выдумываю название специально — потом узнаю, что термин этот уже функционирует. Это на 99 % проблема „слуха“. Я или слышу, что подходит, — или нет. Если и существуют здесь какие-то правила, то уж в любом случае я не сумею их проартикулировать. Человек прочитал определенное количество текстов, возникли у него соответствующие ассоциативные цепочки, теперь любая последовательность звуков, любая совокупность букв пробуждает глубокий резонанс; но алгоритма для этого у меня нет».
Но роль языка в «Иных песнях» выходит далеко за рамки простого замещения знакомых слов греческими или выдуманными терминами. Язык в «Иных песнях» — величина идеологическая и метафизическая.
Польские критики обращали внимание, что язык романа незаметно меняется по мере того, как герой преодолевает свой путь — как путь жизненный, путь его самости, так и путь сугубо географический (не сказать бы здесь — оставаясь в рамках образности романа — «керографический»). Сущность и самоощущение отдельного человека в мире «Иных песен» крайне неустойчивы, они меняются вместе с изменениями антосов владык отдельных государств — и вместе с ними течет и плавится язык.
Потому что язык и мир — всегда связаны для человека воедино.
В двадцатом веке размышления о сущности языка часто обращались вокруг следующей идеи: реальный мир для человека — это объективная действительность, пропущенная сквозь перцептивные артефакты человеческой цивилизации (язык, культуру, дискурсивные практики). Мы живем, реагируя не столько на мир, сколько на описания этого мира. Описания, подчиненные системе внешних правил (их производит эпоха, социальная группа, наше персональное окружение и т. д.) и нашим личным предрасположенностям. Наша субъективность и устойчивые социокультурные артефакты (клише, привычная символика, актуальные идеологии) — вот что формирует образ мира, в котором мы существуем.
Но в этой схеме есть один неустранимый элемент: мы сами. Мы как субъекты, мы как самостоятельные личности, формирующиеся в точке пересечения культуры, социальности и биологии. Мы описываем мир через себя, зная, что наше «Я» предельно устойчиво. Что наше неизменное «Я» конституирует образ мира.
Но потому и наш персональный язык, наша «языковая личность» — устойчивы: образность, слова-паразиты, клишированные формы высказывания становятся нашими «родовыми пятнами». Индивидуальными порой не меньше, чем отпечатки пальцев.
Но все не так в мире «Иных песен». Язык здесь — мой, моей социальной группы, моего народа — текуч и изменчив, как и сама субъективность человека. Пожалуй, изменчивость, «метаморфность» — главная характеристика в мире «победившего аристотелизма».
И текучесть эта дает нам еще одну подсказку, сквозь которую возможно интерпретировать роман: здесь, в этом мире, отсутствует главное, чем обладает европейская культура
Европейская философия Нового времени — от Декарта до Канта и дальше, к Фрейду, Фуко, Деррида, Бурдье, — отталкивается от идеи познающего автономного субъекта. Из этого, по сути, выводится вся нынешняя европейская традиция, культура, концепция мира и человека.
В мире «Иных песен» субъект никогда не автономен. Даже кратисты и кратистосы, во всей своей полубожественной силе, остаются лишь отображениями глубинных структур. Таков, например, Максим Рог, зловещий Чернокнижник. Такова Иллея Коллотропийская. Таков Святовид. «Леса Святовида полнились зверьми, дикими, наидичайшими, с морфами, не тронутыми человеческим существованием, бесцельными, служащими лишь целям Леса. Вскоре она поняла, что это невозможно разделить — Святовида и лес, — что не различали их и сами вистульцы. То и дело она натыкалась на вырубленные ими грубые истуканы, тотемные столпы, будто оси вращения вихрящейся зелени, воткнутые тут и там согласно тайному плану, в неизменном узоре вот уже тысячелетия — печать антоса Святовида, но старше самого Святовида. Она вспомнила одно из богохульств Антидектеса: боги не существуют, но существуют их Формы, готовые наполниться первой попавшейся Силой, родившиеся вместе с рождением человека».
А уж тем более это касается простого человека. В мире «Иных песен» он — лишь оформленная внешними силами текучая материя. «Непрестанно изменяя Материю, из коей он состоял, Хоррор долгие века хранил единую Форму — Форму непобедимого наемного войска. На самом деле его уже не раз побеждали (в неблагоприятных обстоятельствах или в безнадежном соотношении сил), но морфа длилась. Умирали одни солдаты, появлялись другие, самых разных языков, верований и народностей, из-под антосов разнообразнейших кратистосов — но Хоррор, его текнитесы сомы и псюхэ, его стратегосы и аресы, его гегемоны и леонидасы медленно, но неумолимо вжимали всех солдат в один образ. Подробности этого образа порой менялись, ибо менялись текнэ и способы ведения войн, но стержень оставался тем же. Каждый в Хорроре, начиная с самой нижней ступени и до самых высших предводителей его, подчинялся единой Форме».
Даже Иероним Бербелек, кратистобоец, в чьих силах встать перед высшей Силой этого мира и воспротивиться ей — словом или делом, — даже он всего лишь отображение земли, которая его порождает. Он — квинтэссенция того самого «польского упрямства», что до сегодняшнего дня продолжает формировать повседневное представление поляка о самом себе.
«Субъект» в мире романа (и кавычки здесь — нелишни, поскольку понятие это куда как условно для физики и метафизики мира «Иных песен») — нечто вечно становящееся, то, что порождается сиюминутными обстоятельствами, эдаким постоянным — и постоянно изменчивым — «здесь-и-сейчас». Самоощущение героев будет зависеть от меняющейся конфигурации окружающих сил и условий существования.
Уже сама обложка к польскому изданию романа подчеркивала эту всеобщую текучесть: из аморфной материи там проступают человекоподобные, но еще не окончательно сформировавшиеся фигуры, уже/еще-не-люди.
Но там, где нет автономного субъекта, — там невозможны и знакомые нам формы исторического и культурного развития. Там сам мир человеческой цивилизации будет функционировать по иным правилам. И забывать это при чтении «Иных песен» не стоит.
5. Структуры интерпретаций