Иные песни
Шрифт:
Долговечность — это всего лишь побочный эффект. Ибо если в тысяча сто шестьдесят шестом Зайдар видел ее зрелой женщиной, значит, теперь Шулиме за пятьдесят. А выглядит на двадцать. И как долго она «эстле Шулима Амитаче»? Год? Полгода?
И, конечно, говорит ли Ихмет правду, ошибается ли, врет или всего лишь чуть-чуть меняет то, что случилось на самом деле, — этого никак не проверить.
— То могла быть ее мать, — пробормотал господин Бербелек. — Или вообще кто-то другой: может, она попросту переняла красивую Форму от чужой аристократки.
— Если переняла настолько совершенно… значит, ею она и стала, верно?
На арене
Господин Бербелек в молчании докурил махорник.
— Не чувствую в ней Чернокнижника.
— Хорошая крыса, умелая крыса.
— Я пригласил ее к себе на лето.
— Он всегда добивает побежденных врагов.
— Но она говорит, что сперва отправится в Александрию, под морфу Навуходоносора, а он — ненавидит Чернокнижника…
— Значит, там ее и убьешь, — твердо сказал ему нимрод, текнитес дикой охоты, и господин Бербелек ему не возразил.
Слово, жест, взгляд
Мария им запретила, но они все равно писали друзьям в Бреслу.
Алитэ:
Наверное, он нас боится. И что ж это вообще за город! Комната у меня маленькая, солнце туда не заглядывает. Здесь холодно. Но если б ты знала, что тут творится на улицах! Сама не знаю, что это за люди, откуда они сюда приезжают. Приплывают. Порт — большой. И это море! Вчера я пошла на стены, час там стояла и смотрела. Волны! Есть ли собственная морфа у моря? Думала, что усну. Мы были в цирке!!! Ты в жизни не слышала о таких созданиях. И что они делали! Папа знает всяких важных людей, князя, министров и такую эстле-чужеземку тоже, какая она красивая! Может, он снова хочет жениться. Но не стану спрашивать. Иногда он так смотрит на меня, что прямо ух! Наверное, я его боюсь.
Авель:
Он богат, я и не знал, что настолько. Немного рассказывал мне о фирме. Уже знаю, что ты думаешь, но не представляю, каковы его планы, к тому же у него есть и другие родственники, да и здоровье у него чудесное, а о завещании он ничего не упоминал. Он не слишком откровенный человек. Потому и не надейся, что сумеешь прямо сейчас вытянуть из меня какие-то новые ссуды (знаю я тебя!).
О первой жене, конечно, ни слова. Не представляю, какое из тех ужасных семейных преданий — правда. Он не выглядит таким уж извергом (когда ты наконец выберешься в Острог, расскажешь мне все). По крайней мере здесь он никаких собак в доме не держит.
Живем, впрочем, на удивление скромно. Однако это может быстро измениться. Завершится сезон, на весну-лето аристократы покидают Воденбург. Мы собираемся переехать в Иберию. А может, он позволит себя убедить, и мы поедем в Александрию, на охоту вглубь Африки. Не бойся, привезу тебе подарок (только не откуси себе язык от зависти).
Что там ни говори, но Воденбург — большой купеческий город, пол-Европы сквозь него проезжает, здесь можно встретить кого угодно. В первую же неделю я узнал больше аристократов, чем за всю свою жизнь в Бресле. Видел людей из-под самых разных морф. (Кстати, я проверил: дикие гердонцы НА САМОМ ДЕЛЕ с хвостами — сколько там ты уже мне должен?)
В паре десятков стадий к северу от города стоит лагерем Хоррор, три
Господин Бербелек прочел письма, осторожно отклеив над свечой шлаковы печати. Антон собирался отослать письма Авеля и Алитэ утром, вместе с почтой Иеронима. Господин Бербелек заметил их, лежащие на подносе во фронтоновой библиотеке. Остановился, поднял, повертел в пальцах. Открыть, не открыть? Как обычно, он не мог уснуть, потому шел среди ночи поработать над просроченной корреспонденцией. Идя в кабинет, зацепился взглядом за орнаментную каллиграфию, украшавшую верхнее письмо, это Алитэ выписала так зелеными чернилами. Открыть, не открывать? Знал, что откроет.
Зажег в кабинете пирокийные лампы и задернул плотнее тяжелые шторы — первый этаж был невысок, окна, выходившие на улицу, были под потолок, но при этом невысокими, на ночь их закрывали изнутри железными ставнями, однако те никогда не смыкались до конца. Он затворил еще и дверь, зажег острое благовоние и сел за секретер.
Писем было семь: пять Алитэ, два — Авеля. Он прочел все. Поймал себя на том, что при чтении усмехается и хихикает. Его так удивило собственное поведение, что он принялся комментировать его вслух:
— Ну-ну, забавный ты субъект, Иероним Бербелек. — И это опять показалось ему тревожным признаком психического расстройства.
Он вновь разогрел шлак и запечатал письма.
Господин Бербелек и сам поддерживал переписку с родственниками и знакомыми в Вистулии; правда, предпочел бы не получать некоторые письма, совершенно позабыть о некоторых людях. Орланда писала ежемесячно, длинные бессвязные эпистолы, знаки ее нарастающего безумия. Получил он нынче и другое — короткое, как водится, но содержательное письмо от своей подчиненной времен больших войн и больших триумфов, Яны-из-Гнезна, гегемона вистульской армии. Ее желчные остроты всегда поднимали ему настроение.
Ну хоть не нассали на твою могилу. Еще бы знать, заключили мы хотя бы хреновый мир, или это просто замороженный фронт. Так ведь нет, Казимир и Токач, тот новый фельдмаршал, повторяют лишь: «держать позиции» и «не провоцировать дальнейших инцидентов». А в результате четырнадцатый год стоим на линии Вистулы, глядя, как Москва колонизирует восточные княжества, а Чернокнижник пускает корни в той земле и в тех людях. Вчера дошел слух о дезертирах из гарнизона крепости Лужица. Через Лужицу нынче проходит большая часть торговли дунайским зерном. И если уж такой тупой сапог, как я, в силах учуять это дрожание антосов, то для Святовида такое должно быть поразительно очевидным. Пять — десять лет — как думаешь? К счастью, наверняка не доживу.
Но как ты? Заполучил какую-нибудь франконскую княжну? Я рассказывала людям, что ты живешь там как король. Спасибо за шубу. Насвистываю им, что это от некоего нордлинского любовника, но, думаю, дураков верить мне нет. В последний раз смотрелась в зеркало, когда выковыривала себе глаз после Легницкой Резни. И не думаю, что седые волосы изрядно добавили мне очарования.
В левом ящичке секретера он держал связку документов, присланных Ньютэ, а верхним там лежало длинное письмо, начертанное на рисовой бумаге их человеком на другом конце света, Йидзё Икитой, с подколотой к четвертой странице пометкой Кристоффа: Едешь в ту проклятущую Александрию!