Интернат
Шрифт:
– Я тебе два банана принёс, – сообщил он так, будто принёс десятое чудо света или, как минимум, баночку чёрной икры стоимостью в три тысячи рублей за пятьдесят грамм.
Денис прижался к стенке.
– Не надо мне.
– Чего не надо?
Отец поискал, на что присесть, не нашёл стула и оккупировал край кровати. Денис стиснул зубы.
– Чего не надо-то? – повторил Николай Лабутин, начиная раздражаться. – Бананы разлюбил, что ли?
Денис не ответил. Николай Андреевич оглядел палату.
–
Он, действительно, снял жёлтый пакет с тумбочки, устроил себе на колени.
– Ты как, выздоравливаешь? – рассеянно спросил он, занимаясь пакетом. – Скоро в школу? Учишься-то хорошо? Чего ты там в интернате делал? Молчишь-то чего? Слышь?.. Вот ведь. В молчанки теперь будем играть, ё-моё. Чего тебе надо? Конфет? Пирожок?
– Не надо мне.
– Опять растак! Чего не надо – конкретно: пирожков?
И тогда Денис закричал на всю палату:
– Тебя не надо!!! Предатель! Убирайся отсюда! И не смей ко мне сюда… и дома… нигде… никогда не подходи. Понял?
Отец побледнел от злости.
– Ты как разговариваешь, щенок?! Обалдел совсем?!
– Пошёл отсюда!
В горле клокотали слёзы. Палата ошарашено молчала, вперившись в скандалистов. Николай Андреевич оглянулся на них и весь перекосился.
– Ты чё, сдурел, малявка? Ты как меня выставляешь?! Я тебе что, враг, что ли, какой? – прошипел он, подавшись к сыну.
Денис не мог ничего выдавить из себя, боясь позорно разрыдаться. Он отвернулся, сжал в кулаке пододеяльник.
Отец близко нагнулся к нему, чтобы повернуть к себе, но тут позади раздался женский окрик, в котором Денис с облегчением и радостью узнал материнский голос:
– Отстань от него, ты! Сперва научись быть отцом, а потом требуй от него, чтоб он сыном стал!
Николай Андреевич повернулся к бывшей жене, рядом с которой стоял незнакомый мужчина с ясным взором карих глаз, высокий и крепкий, с коротко стриженными чёрными волосами.
– Я и хочу показать себя отцом! – с вызовом сказал Лабутин.
– Вот именно: показать, а не стать, – парировала Зинаида Аркадьевна. – Весь ты в том, показушник. Уходи, я сказала. Мне ты давно не муж, а сыну отцом перестал быть, когда предал его окончательно. Постареешь – вспомнишь о сыне, а поздно будет: не примет тебя Дениска. Уходи, говорю. Я вчера подала суд на лишение тебя родительских прав.
– Ещё чего! – заявил Николай Андреевич. – Я от своих родительских прав отказываться не собираюсь. Вот ещё. Как положено, алименты, встречи раз в месяц и всё такое!
Мужчина, стоявший рядом с Зинаидой Аркадьевной, выступил вперёд.
– Прошу вас, Николай Андреевич, семейные проблемы обсуждайте не в больничной палате, а где-нибудь в другом месте.
– Да пошли вы! – взорвался Лабутин. – Я тут со всем сердцем…
Зинаида нервно рассмеялась.
– Учудил папаша! Во-первых, Денис бананы с детства не переносит, и ты об этом прекрасно знаешь. Во-вторых, ты что, себя слоном считаешь, а нас шавками? Не наоборот ли? А слона ты как-то не тянешь.
– Я в другом месте с вами всеми поговорю, – пригрозил Лабутин, уходя, и услышал вдогонку сухой ответ:
– Сколько угодно. В суде.
Мама присела возле сына, тронула его спутанные волосы, вздохнула, опечалившись:
– Оброс-то как… Мешает?
Денис промолчал. Зинаида переглянулась с мужчиной.
– Ничего, выйдет, подстрижём… Болит где-нибудь?
Денис только вздохнул. Говорить не хотелось. С другой стороны, и маму отпускать не хотелось. Он нашёл её руку и сжал.
– Сынок, я тут не одна, – мягко произнесла мать. – Фома Никитич со мной. Он мне много помогал…
– Ладно, – понимающе ответил Денис. – Это хорошо. Здорово, что вы пришли. Спасибо.
– Денисёнок… тебе что-нибудь принести? Что ты хочешь?
Денис честно подумал и ответил:
– Пока ничего не хочу. Как захочу, сразу звякну, – обещал он.
Ему захотелось спать, и он уснул, держась за руку матери. Проснулся он только на следующий день и с удивительно ясной головой. Он взял с тумбочки книжицы, которые принёс Серафим, и стал читать, удивляясь всё больше и больше с каждой прочитанной фразе.
Как тут всё странно написано, всё перевёрнуто и в то же время правильно. Похоже на Устав интерната, но… настолько иной, настолько щедрый на доброту, уважение, на нечто в самом деле истинное, как основа и условие развития жизни – его собственной жизни, Денисовой.
Всё здесь странно. С другой стороны, просто: не убий, не укради, не прелюбодействуй, люби ближнего как самого себя, не сотвори себе кумира…
Убивал он, находясь в вирте, врагов и монстров. Это считается за натуру? Или вот – укради. Да… Украл. И в вирте крал. И у мамы последние деньги. И врал ей. И огрызался. И кумира себе сотворил: компьютерную сказку без смысла. Как ему построить не иллюзорный теремок, а дом правды?
«Вот начну», – вздохнул Денис.
Он изучал две книжицы до завтрака, после, до процедур, после, до обеда, после – весь день.
Вечером пришли Михаил Натанович, Кира, а чуть позже Серафим, который сунул ему подарок – странную какую-то штучку из пресного теста, кругленькую маленькую, умещавшуюся в ладони, которую Серафим назвал незнакомым словом «просфора».
– Ты её сейчас не ешь, – предупредил Серафим, – лучше завтра утром перед едой. Обещаешь?
– Ладно, – обещал Денис, недоверчиво оглядывая кругленькие бока хлебного изделия. – А почему?