Инсургент
Шрифт:
— Бросьте ваше предприятие, оно все равно погибнет в зародыше. Поступайте лучше ко мне!
— Нет!
Мне хочется хотя бы посмеяться в лицо обществу, на которое я не могу наброситься с кулаками. Пусть даже с риском для жизни!
Ирония так и рвется у меня из ума и сердца.
Я знаю, что борьба бесполезна, заранее признаю себя побежденным, но я хочу потешить себя, потешиться над другими, высказать свое презрение к живым и мертвым.
И я сделал это! Позволил себе полную искренность, излил все свое презрение.
В сотрудники я пригласил первых встречных.
Ко мне явился шестнадцатилетний юноша болезненного вида, с девичьей внешностью. Строение его черепа выдавало в нем мыслящего и решительного малого. Он был точно
Битых два часа бродил он перед редакцией, не решаясь войти, пока наконец мать не втолкнула его в дверь и не попросила, как милости, литературной аускультации [37] для своего сына, Гюстава Марото [38] .
36
Ранк Артюр (1831—1905) — французский публицист буржуазно-радикального направления, товарищ Валлеса, выведенный в «Бакалавре» под именем Рока. В 1853 г. за участие в заговоре против Наполеона III был сослан на каторгу, откуда бежал. Во второй половине 60-х гг. сотрудничал в левореспубликанских газетах. Был избран членом Парижской коммуны, но вскоре (6 апреля) вышел из ее состава. После подавления Коммуны эмигрировал в Бельгию. После амнистии 1880 г. возвратился во Францию. Был сенатором буржуазной Третьей республики.
37
Аускультация — медицинский термин, означающий выслушивание больного.
38
Марото Гюстав (1848—1875) — французский революционный журналист, близкий к бланкистам. Во время Коммуны редактировал газеты «Гора» и «Общественное спасение», в которых призывал к решительной борьбе с версальской контрреволюцией. Мужественно сражался на майских баррикадах. Умер в ссылке, в Новой Каледонии.
Вслед за ним пришел Жорж Кавалье [39] , длинный, сухой, неуклюжий и смешной, — настоящий Дон-Кихот. Года два назад, встретив его в кафе «Вольтер», я окрестил его Pipe en Bois (Деревянная Дудка) за его сходство с теми ясеневыми дудочками, что так искусно вырезывают пастухи. Под этим именем он известен как свистун галерки со времени постановки на сцене Французской Комедии пьесы «Генриетта Марешаль», наделавшей столько шума. Неудачник, но очень неглупый; чудаковатый, веселый и мужественный, с узкой грудью, но с широким сердцем.
39
Кавалье Жорж (1847—1878) — французский журналист, левый республиканец, сотрудничал в газетах «Улица», «Марсельеза» и др. Во время Коммуны был главным инженером путей сообщения.
Другой — краснолицый, коренастый, с лысым черепом, местами отливающим синевой, как пулярка, начиненная трюфелями, мужиковатый, с проколотыми ушами, с пучком волос под нижней губой. Он водворился у меня, сославшись на покровительство Гонкуров, и повел меня к ним.
Есть у него еще один крестный отец, адвокат Лепер [40] , его земляк, депутат в будущем, поэт в прошлом, автор песни «Старый Латинский квартал». Он знает его уже лет десять и очень любит этого малого с синеватым черепом.
40
Лепер Шарль (1823—1885) — французский адвокат и политический деятель, буржуазный радикал.
— Можете положиться на него, — сказал он, похлопывая того по плечу. — Тяжеловат, но надежен!
И Гюстав Пюиссан стал для моей газеты Роже Бонтаном [41] . Он пишет захватывающие статьи, тщательно изучая и проверяя
Есть у меня еще воспитанник Нормальной школы, который плюет на нее.
Все они ведут войну с избитыми фразами и зажигают пожар парадоксов под самым носом у мраморных сипаев, стоящих на страже по музеям; их шутка всегда имеет серьезную мишень и беспрестанно задевает толстый нос Баденге в Тюильри.
41
Роже Бонтан — образ бедного чудака, созданный Беранже. Человек веселого нрава, всем довольный, старающийся «жизнь прожить не плача, хоть жизнь куда горька».
Но чтобы болтать о политике, хотя бы и посмеиваясь над ней, необходимо иметь запасный фонд. А нашу бедную «Улицу» каждый месяц конфискуют, запрещают розничную продажу, причиняют нам тысячу неприятностей.
Однажды я написал резкую страничку под названием «Продажные свиньи», направленную якобы против барышников, а на самом деле хлеставшую чиновников и министров, законность и традицию.
Явился судебный исполнитель.
Нас скоро прихлопнут.
Но меня не тронут. Закон обрушивается только на издателя и не намерен казнить виновного, — важно, чтобы было сломано оружие.
Бедный издатель! Кто-то направил его ко мне, и когда он назвал себя, его имя разбудило во мне тяжелые воспоминания, запрятанные с раннего детства в одном из самых исстрадавшихся уголков моей души.
Мне было десять лет; моему отцу, репетитору лицея, разрешили, чтобы я готовил уроки подле него, в классе для взрослых. И вот однажды, когда какой-то ученик вывел из себя господина Вентра, он поднял руку и слегка ударил дерзкого школьника по физиономии.
Брат этого школьника, здоровый сильный юноша, уже с усами, готовившийся в Лесной институт, перепрыгнул через стол и, накинувшись на учителя, в свою очередь, толкнул его и побил.
Я хотел убить этого парня! Я слышал однажды, как эконом говорил, что у него в шкафу есть пистолет. Точно вор, забрался я к нему, обшарил ящики, но ничего не нашел. Попадись мне тогда в руки оружие, мне пришлось бы, возможно, предстать перед судом присяжных.
Директор лицея был возмущен. Перед всей школой были принесены извинения. Отец мой плакал.
Когда в моей памяти случайно воскресала эта сцена, я гнал ее прочь, старался думать о чем-нибудь другом, потому что мне начинало казаться, будто что-то липкое заволакивает мой мозг.
И вот младший брат того, кто оскорбил моего отца [42] , вынужден подставить свои щеки под удары правосудия.
На один миг у меня явилось желание выместить на невинном всю свою злобу. Не будь он сед, я вернул бы ему пощечину, отягченную двадцатипятилетней злобой, — я убил бы его.
Но у него добродушный вид, у этого кандидата в издатели. Кроме того, он почти ничего не требует. И вот потому, что брат давшего пощечину предлагает себя по дешевке, — сын получившего эту пощечину забывает оскорбление и заключает с ним сделку. Я не взял бы миллиона за страдания, причиненные мне скандалом, а между тем, чтобы платить на двадцать франков меньше, я ударяю по рукам с этим типом.
42
Младший брат того, кто оскорбил моего отца — Сципион Лимозен (род. в 1812 г.); эпизод этот рассказан в романе «Детство».
Теперь он, в свою очередь, плачет, хотя ему предстоит вовсе не унижение, а скорее почет. Он прослывет «политическим», и те, кто не услышит его стонов и жалоб перед судьями, отнесутся к нему с уважением.
Поверенный газеты, указывая на его несчастный вид, старался вызвать к нему жалость, возбуждавшую смех, и просил снисхождения для бедняги, которому тем не менее присудили шесть месяцев. Он вышел из зала суда, вытирая свой лысый череп и не замечая, что от пролитого потока слез с его клетчатого носового платка уже течет.