Инсула
Шрифт:
– Меня зовут Василий Рылеев. Мне нужно срочно поговорить с протоиереем Михаилом.
– Повторите, пожалуйста.
– Протоиерей Михаил. Михаил Шевченко. Мы с ним беседовали прошлым вечером.
– Простите, господин … э … Рылеев? Простите, Рылеев. У нас такой не числится.
– Как это – не числится? Он … служит в этой … церковь … возле Малой Морской … на Сенной…
Последовала пауза. Рылеев подумал – не отключилась ли связь? Связь не отключилась.
– Алё.
– Спас-на-Сенной?
– Да.
– Уважаемый,
– Что значит – не восстановлен? А что с ним стряслось?
– Взорвали его. Лет пятьдесят назад, может больше. При Советах.
– Ничего не понимаю.
– Как, вы говорите, зовут вашего протоиерея?
– Михаил Шевченко.
– Подождите минуту, пожалуйста.
Рылеев продолжал шагать, прихрамывая, держа телефон возле уха. Вскоре секретарь снова объявился на связи.
– Господин Рылеев?
– Да.
– Василий Рылеев?
– Да.
– Тот самый?…
– Пусть так. Мне нужно поговорить с Михаилом Шев…
– Михаил Шевченко не числится у нас уже лет двадцать.
– Не понял. Не числится? Как это?
– Говорят – постригся в монахи. Но это слухи. Хотите, я вас еще с кем-нибудь соединю? Есть один новенький, страшно тупой, но душа хорошая очень, безгранично добрый паренек.
– Спасибо, не нужно. До свидания.
Рылеев выключил связь. Дождь снова усилился.
Церковь стояла целехонькая. Стандартное позднее русское барокко, похоже на Растрелли, возможно Растрелли и есть. Какой еще Квасов, Квасов на Украине строил в основном. Никто ее не взрывал, что за мистификации на гладкой местности! Какие-то полулегендарные старинные «фурцерованные хрущики», не дать не взять, замороченные чайной отвагой диссиденты, не ходи ко мне Никита!
Рылеев подошел ко входу, положил руку на массивную ручку двери. Заперто. Он огляделся и слегка испугался. Он и раньше был напуган, но смелость есть преодоленный страх. А тут подступило. Застучал в дверь кулаком и закричал:
– Открывайте! Дом Божий должен быть открыт всем страждущим, круглые сутки! Откройте! Во имя человеколюбия!
Позади него кто-то сказал, и голос показался Рылееву очень знакомым:
– Не строй из себя дурака, никто не поверит.
Рылеев обернулся. Пробрало.
Альтер Эго сидел на нижней ступеньке, в одежде священника, и смотрел на Рылеева через плечо.
Дождь как-то незаметно стих и прекратился, взял передышку.
– Иди сюда и садись рядом, – сказал Альтер Эго. – Сигареты есть?
Рылеев спустился и сел. Попытался сунуть руку в карман и сморщился от боли.
– Давай помогу, – сказало Альтер Эго. – А то трудно – с одной-то целой рукой.
По внешнему виду он был точной копией Рылеева – хотя бы потому, что отличался от представлений Рылеева о себе в худшую сторону. Менее стройный, чем
Альтер Эго вынул у Рылеева из кармана пачку и зажигалку. Разживился сигаретой и предложил Рылееву. Дал Рылееву прикурить, закурил сам. Положил пачку и зажигалку обратно в карман Рылееву. И сказал:
– Предупреждая все твои глупые и скучные вопросы: Я та часть тебя, от которой ты планомерно отказываешься. Которую игнорируешь. Которая не имеет права голоса в твоих абсурдных, не побоюсь этого слова, деяниях.
– Мой ангел-хранитель?
– Не валяй дурака, просил ведь. Другое «я». Альтер Эго. Твоя совесть, твой духовный аспект. Часть, у которой прямая связь с Провидением.
– Да я понял, понял. … А дверь почему заперта?
– Поздно. Не все церкви могут себе позволить платить ночному сторожу. Тем более церковные здания, которых на самом деле нет.
Рылеев оглянулся на церковь. Подумал. И сказал:
– Священник говорит, что я знаю, что делать. А теперь оказывается, что его тоже нет. Церкви нет, священника нет.
– Людей вокруг.
– Да, и людей вокруг тоже нет. А ведь не очень поздно еще. И дождь перестал.
– Игнорировать меня ты волен, Рылеев, но я ведь все равно за собой таскаюсь. И все знаю. Не нужно кривить душой, это в данном случае ужасно глупо.
Он вынул из кармана фляжку и протянул Рылееву.
– Выпьешь?
– Выпью.
Он взял фляжку и сделал глоток. И удивился.
– На небесах предпочитают коньяк?
– Ты да я, Рылеев – вечные эпикурейы в чистом виде. Ну так скажи мне, и себе тоже – вот, мужик бежит, хромая, по улице, погода не слишком ласковая, бежит и стучит кулаком в серьезную такую, тяжелую дверь, рискуя вывернуть себе кисть – наверняка у него что-то на душе накопилось, хочется снять тяжесть, или попросить Бога о помощи. В чем дело, Рылеев? Что тебя гложет? Разъясни мне, а заодно и себе. Признайся. Отведи душеньку – легче станет, честное слово. Оно может и боязно поначалу, но сколько ж можно тянуть, а, Рылеев? Колись давай.
Рылеев сделал еще глоток и передал фляжку своему Альтер Эго, и тот тоже приложился.
– Я хочу, – сказал Рылеев, – чтобы Федотова была в безопасности.
– Ага. Только Федотова?
– И все остальные, разумеется. Ты что, я ж не Калигула.
– Не поздновато ли для некоторых из них?
– Это частично моя вина, да? Правда? Обвинение предъявлено?
– Очнись, мужик. Не нужно отрицать очевидное. У Спокойствия до объединения было два хозяина, и одного ты знаешь лично.
Рылеев перестал сопротивляться, перестал гнать от себя мысль, которая давно просилась на рассмотрение и выводы, и сразу многое понял.