Институтки
Шрифт:
— Бульдожка, милая, послушай меня! — Франк присела к ней на кровать. — Бульдожка, проснись!
— Нет, нет, нет… Спать хочу, это свинство — не давать спать!.. Я ничего не хочу знать, — и Бульдожка завернулась одеялом с головой…
Франк вздохнула и отошла к своей кровати. Крик Бульдожки разбудил Иванову, Евграфову, Рябову…
— Да в чем дело, кто тут кричит? — голоса стали раздаваться со всех концов — сон отлетел, некоторые девочки начали приподниматься и с любопытством оглядываться.
Франк вскочила и вышла на середину
— Медамочки, послушайте меня. Прошу вас, всех, всех, кто не спит. — Я не виновата, слышите? — она скрестила руки на груди. — Я не делала этого, не писала. Вы знаете, я ведь не лгунья, я сказала все… я бегала к Салоповой, я посылала солдата за патокой и пеклеванным, я мяукала, чтобы испугать Миндер, но я не писала «Машка дура» и карандаша у меня с собой не было. Слово даю вам, мое самое хорошее слово, вот правда, правда — я не писала!
Надя стояла и открыто смотрела в глаза подруг. Небо яснело, на смену месяцу, скрывшемуся в облаках, показались первые бледные тени утра; проснувшиеся девочки, кто на кровати, кто сидя на своем шкапике, кто стоя босиком в проходе, — все смотрели на Франк.
— Франк не лжет, — раздался твердый голос Шкот.
— Не лжет! Не лжет! Верим! Верим! — послышались со всех сторон голоса.
— Франк, ты милая, — вдруг вставила Бульдожка, высунувшись из-под одеяла, — и я верю, только иди спать!
— Иду, иду, — закивала Франк и в первый раз со времени «истории» вздохнула широко всею грудью. — Спасибо, спасибо вам, теперь я пойду спать, — и девочка с тихим смехом бросилась на кровать.
Снова весь дортуар погрузился в тихий безмятежный детский сон.
На другой день, когда в класс вошел отец Адриан, Нот подошла к нему, рассказала всю «ужасную историю», закончив ее просьбой отправиться к Maman вместе с преступницей.
— Так как же это, Франк? Оно, того, будто и не подобает, ожесточенность и неискренность…
И батюшка, по привычке потирая свои красивые тонкие руки, добродушно уставился на виновную. Франк встала со скамейки и ясно, спокойно, глядя в самые глаза священника, проговорила:
— Батюшка, я вам не лгу, я не виновата!
И за нею весь класс громко, как один человек, повторил:
— Франк не виновата!
Несмотря на протест Нот, на ее уверения, что так приказала Maman, отец Адриан, когда шум несколько утих, сошел с кафедры, положил руку на голову Франк, приподнял к себе ее личико и прямо, глядя в глаза, еще раз спросил:
— Так не виновата?
— Не виновата, батюшка! — и девушка без малейшего смущения глядела ему в лицо.
— Ну, значит, уж я, того, отправлюсь один.
Что говорил отец Адриан, осталось для всех тайной, но происшествие кануло в вечность, Maman стала снова приветлива, Миндер молчала, а класс более чем когда-либо верил в честь своего Баярда.
Через неделю Салопова выздоровела и снова в глазах девочек потеряла всякий интерес.
Глава XI
Великий
Прошел Новый год с посещением родных и новогодними подарками, пришло Крещение, накануне которого Салопова в полночь ходила как привидение по классам, дортуарам, коридорам и всюду с молитвой ставила мелом кресты. Почернел снег в старом саду, повеяло весной, под окном громко зачирикали воробьи, настал Великий пост. Старший класс говел с особенным благоговением, почти все давали какой-нибудь обет и строго исполняли его. Ни ссор, ни шалостей не было.
Если сгоряча у кого-нибудь срывалось обидное слово, то она шла просить прощения у обиженной, и та смиренно отвечала ей: «Бог тебя простит». В день исповеди все девочки ходили торжественные и задумчивые.
— Душки, кто помнит, не совершила ли я какого особого греха за это время? — спрашивала маленькая Иванова.
— Ты на Масленицу объелась блинами… — отвечал ей из угла укоризненный голос Салоповой.
— Правда, правда! — Иванова хваталась за грудь и вытаскивала из-за выреза платья «памятку» — длинную узкую бумажку, на которой отмечала все свои грехи.
Девочки вообще записывали перед исповедью все свои грехи на бумажку, чтобы не утаить чего-нибудь перед священником.
— Салопова, должна я сказать батюшке, что я его лиловым козлом назвала, когда он пришел в новой рясе? — спрашивала тихонько Евграфова.
— Должна, непременно должна, плакать и каяться надо тебе за твое сквернословие.
— Салопова, поди сюда, — молила ее Бульдожка, — у меня есть секретный грех.
Салопова шла с нею за черную доску.
— Душка Салопова, только мне стыдно, ты никому, никому не говори!
— Все равно, Прохорова, там, — Салопова указала на потолок, — все тайное станет явным! Лучше скажи теперь.
— Салопова, мне очень стыдно, нагнись, я тебе скажу на ухо. — Салопова нагнулась. — Вот видишь ли, — шептала Бульдожка, — я видела во сне, что я иду по лестнице в одной юбке, нижней, и босиком, и встречаю Дютака, а он будто вот как мой папа дома, в халате и туфлях, мне так стало стыдно, я от него, а он за мной, я от него…
— А дальше что?
— Дальше ничего, я проснулась вся в поту, и так мне стыдно стало, ужас!
— У тебя все, Прохорова, шалости на уме. Вот мне всегда что-нибудь возвышенное снится, а ты — в одной юбке перед учителем! Была на тебе кофта?
— Не помню, Салопова, но, кажется, не было…
Салопова всплеснула руками:
— Без кофты перед мужчиной! Скажи непременно батюшке и положи сегодня вечером от себя двадцать поклонов…
Вообще, во время поста Салопова приобретала вес и значение, становилась авторитетом. Она знала все: какому святому молиться, от каких грехов отгонять козни дьявола и к какой категории принадлежит грех — к легкой или тяжкой.