Институт

Торчилин Владимир

Трудно, конечно, было сказать, сколько на самом леле было правды в сетованиях Директора. Скорее всего, все необходимые характеристики там подписывали без звука, понимая, что раз Директор кого-то к выезду рекомендует, то значит с Генеральным это дело полностью согласовано, так чего зря вопросы задавать - себе на голову. Но на всякий случай аудитория насторожилась. А вот заведи мы собственное партбюро, продолжал разъяснительную работу Директор, так сами все бы и подписывали. Одна беда - не хватает в Институте партийной прослойки, чтобы собственную организацию создать, а откуда без организации партбюро? А вот если нанять, хотя бы и техперсонала, но чтобы с нужным членством, так всего-то надо к уже имеющимся в Институте особо сознательным человек пять добавить - и дело в шляпе, то есть сразу сами себе хозяева. Поскольку присутствующие научники поняли из слов Директора, что их никто силком загонять в ряды КПСС не будет, тем более, что интеллигенцию в рабоче-крестьянских райкомах вообще не слишком жаловали, справедливо подозревая в ней элемент ненадежный и разрушительный, то против идеи Директора обзавестись партячейкой за чей-то другой счет возражать и не стали, а, более того, пообещали при всех новых наймах техперсонала или обслуги обращать особое внимание на графу "партийность", чтобы, не дай Бог, ненароком не упустить нужных людей.

Короче говоря, все шло по плану, и уже через пару месяцев

в Институте было ровно столько коммунистов, сколько требовалось для официального создания собственной парторганизации и, соответственно, институтского партбюро. На первом же организационном собрании, как и предсказывал мудрый Петя, Директор лично предложил в секретари Знаменского. Поскольку всем было решительно наплевать, то его, естественно, и выбрали. Дальнейшее тоже за рамки стандартных ситуаций не выходило. Дело заключалось в том, что Директор в разумной поначалу погоне за научным потенциалом азартно перешел границы разумного и набрал много людей действительно толковых и работящих, а потому и достаточно независимых. Тем более, что некоторые из них происходили из Университета или из институтов Академии Наук, где общая атмосфера была посвободнее, да и неортодоксальность мнений до некоторой степени даже поощрялась, и свои дурные, на взгляд Директора, привычки упорно сохраняли и в стенах вверенного ему Института. Руководить или, точнее, управлять ими посредством крика и хамства было, конечно, можно, но не очень легко и даже не очень желательно, поскольку Директору хотелось по многим соображениям носить репутацию либерала и, наоборот, вовсе не хотелось, чтобы информация о его методах руководства через сохранившиеся у его нынешних сотрудников связи попала в круг высшего академического начальства и повредила его многочисленным связанным с этим начальством планам. Так что, скажем, даже сорвать защиту или похерить загранкомандировку какому-нибудь зарвавшемуся умнику большого труда, конечно, не составляло, но последствия могло вызвать нежелательные. Вот тут-то и пригодилось вновь созданное институтское партбюро и, главное, его секретарь Борис Глебович Знаменский. Именно на него переложил Директор приятную, но хлопотную обязанность делать пакости людям, чем-то там Директору не угодившим. Именно Борик мог от имени партбюро отказаться подписать выездную характеристику, мотивируя это недостаточной политической зрелостью индивида, или на том же основании и от того же имени порекомендовать Ученому Совету повременить с защитой чьей-то диссертации, или даже отказаться завизировать ходатайство о предоставлении жилплощади в связи с малой активностью соискателя жилья на ленинских субботниках. Естественно, что никогда это не было его личным мнением или несанкционированной инициативой - все инструкции предварительно получались от Директора, в кабинете которого он теперь проводил долгие часы. А у Директора появилась заботливо выпестованная им самим возможность с одной стороны немеряно гадить тем, нагадить кому он считал нужным, а с другой стороны - наряду с этим еще и выражать жертве сочувствие и даже готовность помочь, если бы что-то можно было поделать с мнением такой важной и, заметьте, независимой инстанции как партбюро. Некоторые из молодых или чрезмерно наивных - кого только не водилось в те времена в институтских коридорах!
– вполне ему верили и отчасти даже способствовали возникновению легенды о добром и справедливом Директоре, которому подлый секретарь партбюро мешает быть добряком и демократом. А Знаменский, естественно, был горд доверием, гадил людям не за страх, а за совесть и, впридачу, получал от всего этого немалое удовольствие. Тем более, что с его превращением в фигуру политическую интересоваться наукой, которая, якобы, делаласъ у него в лаборатории, стало практически дурным тоном. В общем, идиллия!

III

Впрочем, иногда у некоторых, особенно, из тех, кто по каким-то своим соображениям (как показывала жизнь, далеко не всегда верным) чувствовал себя в Институте достаточно уверенно, терпение вкупе с осторожностью отказывали, и они на приколы Знаменского огрызались. По большей части все эти огрызания происходили, так сказать, вдали от обезумевшей толпы, и Институт узнавал о них косвенным путем - по тому, что парткомы, профкомы и пресловутые треугольники вдруг ополчались на какого-то индиниддума и планомерно доставали его всеми возможными и невозможными способами до тех пор, пока он не подыскивал себе другого места работы, если в его поведении продолжала преобладать горделивая независимость, ни разу не оставшаяся безнаказанной, или, напротив, не приносил повинную, с помощью разнообразных исторических аналогий рассудив, что Париж безусловно стоит мессы, а возможность работать в таком богатом и удобном месте должна неизбежно оплачиваться некоторой потерей брезгливости. О том, что принято было второе решение, в Институте узнавали по тому, как неожиданно прекращалась вокруг сего индивидуума неприятная возня, а имя его вновь в самом уважительном контексте начинало поминаться на Ученых Советах, а порой даже и самим Боссом. Но иногда возникали более сложные коллизии, в которых Знаменскому не всегда удавалось брать верх, так что потом, когда кое-что просачивалось, все-таки, на поверхность, Институт еще долго обсуждал произошедшее, наслаждаясь тем, как Знаменского умыли. Правда, необходимым условием такого просачивания являлось наличие при столкновении каких-нибудь третьих лиц, чтобы, так сказать, объективизировать информацию.

Именно так и случилось при небольшом, но впечатляющем скандальчике, который произошел у Знаменского с институтским профессором Львовым, который, вроде бы даже имел какое-то родственное к тому самому князю Львову, что был в бурное предреволюционное время одним из премьеров Временного правительства (во всяком случае, именно этим фактом институтские говоруны объясняли горделивую осанку, хорошие манеры и некоторое грассирование профессора). Сам Львов на эту тему не высказывался, но все равно был в институте фигурой довольно заметной. К тому же, заведовал он хорошей лабораторией и науку делал с толком. Собственно, его толковость и явилась причиной всего остального. Дело в том, что в конце 70-х советские ученые стали ездить за границу (разумеется, по всяким научным поводам, а не зачем-нибудь еще) все чаще. Вот и Львову от зарубежных коллег, знавших и, по-видимому, ценивших его работы, косяком пошли приглашения на разнообразные конференции. И все бы ничего, если бы не Знаменский. Поскольку на характеристике, требовавшейся для оформления поездок, положена была его подпись, то он мог выкомаривать что угодно. В случае со Львовым, научным успехам которого он с полной очевидностью дико завидовал, он начал жужжать институтскому и райкомовскому начальству в уши, что происхождения профессор Львов сомнительного - если и не родственник князя, то, судя по фамилии, вполне может оказаться и каким-нибудь замаскированным евреем - а вот членом КПСС не является. Вот если бы являлся, то одно вполне уравновесило бы другое, а так - увольте, слишком много риска. Естественно, подействовало, и все поездки Львова зарубались на корню. Времена, однако, были не в пример либеральнее, чем за 10 лет до того, и Львов начал открыто

возмущаться и даже требовать объяснений. Хотя он, разумеется, все отлично понимал и сам, но хотел заставить претензии к нему зазвучать открыто. Номер, однако, не прошел, и объяснений ему, конечно, никаких не дали, свалив все на вышестоящие инстанции и настоятельно порекомендовав вступить в партию. Такая мысль Львову, который уже подтягивался к полтиннику, общественником не был и знал, что из других институтов с достаточной легкостью выезжают и беспартийные, особенно, относящиеся к его уже потерянному для партобработки поколению, никогда в голову не приходила. Но ему быстро растолковали, что их Институт на особом счету и должен всем другим давать его очков вперед. Как именно его членство в КПСС должно помочь набрать эти заветные 100 очков, Львов не понимал, но вот что его загнали в угол, уловил быстро.

В результате, с безразличием истинного аристократа, закаленного, к тому же, длительным пребыванием в горниле советского государственного устройства, он написал заявление с просьбой о приеме, где он несколько иронически соорудил фразу о том, как он уверен, что пребывание в рядах партии поможет ему успешнее двигать вперед советскую науку, но его иронии никто не заметил или же партайгеноссе уже привыкли на такие мелкие шпильки внимания не обращать, довольствуясь тем, что как свинья ни верещала, а под нож улеглась. Таким образом Львов присоединился к партийной прослойке, а Знаменский, очень довольный тем, как ловко его унизил и заставил сделать вещь для себя несомненно неприятную, тут же подписал ему характеристику на выезд для участия в очередной конференции.

Дело, однако, этим не закончилось, ибо вступление Львова с славные ряды создало для начальников этих рядов новую и совершенно непредвиденную проблему. Неожиданно для всех, но в полном соответствии с уставом КПСС, Львов стал платить партийные взносы не только со своей профессорской зарплаты, но и вообще со всех своих доходов, которых у него хватало - он писал книги и обзоры, издавал монографии за границей, много оппонировал, входил в какие-то там редколлегии и редсоветы, в общем, с миру по нитке, но набиралось не только на рубашку, но и на приличный костюмчик. А он со всего платил и в ответ на все удивления в открытую комментировал ситуацию примерно так:

– Если уж я в такое дело влез, чтобы мне нормально работать можно было, то из этого еще не следует, что их мораль мне подходит, и я буду жульничать по мелочам, как у них принято. По крайней мере, свое обязательство я выполнять буду - раз уж обещал платить им по три процента со всех доходов, то со всех и буду, и пусть они моими деньгами задавятся!

И платил. Чем неизменно раздражал институтских официальных лиц, которые к своим незарплатным доходам относились исключительно трепетно и не желали отстегивать из них ни копейки. Один из парткомовских чинов даже довольно серьезно влип, когда решил не платить партвзносов с гонорара, полученного за изданную книгу, план которой утверждался на институтском же Ученом Совете. Естественно, кто-то (многие полагали, что именно Знаменский) немедленно накатал в райком анонимку, которую быстро проверили и убедились в ее правильности. Скаредного писаку хватанули, было, за ушко и даже хотели примерно наказать другим в назидание, но Босс, которому негативная шумиха вокруг Института была вовсе ни к чему, разобрался с райкомом по своим каналам, так что провинившийся отделался личным покаянием, заверениями в том, что только исключительная занятость делами на благо социалистической Родины не позволила ему вовремя занести положенные деньги в партком, и, конечно, немедленной выплатой утаенного. Но в данном случае он просто зарвался, поскольку о выходе книги знали в Институте все, кому положено, как и то, что за книги принято платить. В случаях же менее очевидных, типа консультаций на стороне, редактирования через подставных лиц какой-нибудь переводной монографии и тому подобного, ни о каких партвзносах речь и не заходила. Так что демонстративная, в соответствии с Уставом, обязательность Львова на нервы партийного институтского начальства действовала сильно.

Естественно, что партийная прослойка разнообразных низовых служб, которая, кроме не Бог весть какой великой зарплаты, в качестве дохода имела разве что бутылку за починенную соседу раковину - а как с бутылки партвзносы платить, было настолько неясно, что даже мысль об эгом в голову никому не приходила, по поводу партийно-финансовых коллизий в верхах даже понятия не имела. Но вот сами верхи нервничали, тем более, что не упускавший случая помутить воду Знаменский, пару раз в присутствии Директора и его замов как бы ненароком посетовал на то, что вот проверяют в райкоме партии институтские ведомости по уплате взносов, проверяют, да могут и поинтересоваться, как так получается, что у рядового профессора доходы куда больше штатной зарплаты, да еще и скачут от месяца в месяц, а у всех остальных стоят, как влитые. И как тогда объясняться?

В верхах опасения Знаменского целиком и полностью разделили, в связи с чем, по слухам, и собрали небольшое совещание особо доверенных лиц, чтобы решить, как быть. К консенсусу пришли довольно быстро - раз уж получается так, что этого идиота сделать нормальным не получается, то надо хотя бы подсократить его доходы. Это представлялось вполне реальным, поскольку для многих платных обязанностей и соместительств требовалось официальное разрешение дирекции, а его вполне можно было и не давать. Но проблема заключалась в том, что в свое время никто как-то не удосужился заархивировать все выданные Львову разрешения, и где теперь надо было создавать ему трудности, оставалось совершенно неясным. Выяснить источники трудовых доходов Львова поручили все тому же Знаменскому, а по выяснении решено было действовать в зависимости от обстоятельств, хотя общая стратегия вопросов не вызывала.

Далее события развивались стремительно. Знаменский, который, в полное нарушение всяких партийно-финансовых правил, давным-давно перепоручил сбор взносов какой-то из своих многочисленных лаборанток, именно ее и попросил при очередной уплате поинтересоваться у Львова под предлогом каких-то статистических надобностей об источниках его благосостояния, а затем осведомить самого Знаменского о результатах выяснений. Он, правда, не принял во внимание тот факт (а, может быть, он его и не осознавал), что его самого даже собственные сотрудники, включая и лаборанток, терпеть не могут, тогда как Львова, если и не любят, то уж, во всяком случае, уважают. Вот эта самая лаборантка немедленно и проинформировала Львова, что Знаменский, а, стало быть, и институтское начальство проявляют повышенный интерес к львовским доходам. Львов, который отлично знал, как его платежная аккуратность раздражает вышестоящих товарищей, и человеком был, как уже сказано, умным, все понял с полуслова. Почему и попросил лаборантку сказать Знаменскому, что она, дескать, все спросила, как было велено, но в ответ ей было сказано, что насчет уплаты партвзносов со всех доходов в Уставе КПСС сказано однозначно, а вот о том, что платящий должен еще информировать о структуре своих заработков, нет ни слова, так что если кому интересно, то пусть найдет законную основу для выяснения таких деликатных вопросов, тогда можно и поговорить. Но хоть головастый Львов и выкрутился, он прекрасно понимал, что в покое его не оставят, и надо искать какие-то средства для нейтрализации не в меру любознательного секретаря парткома.