Институт Дураков
Шрифт:
Вся процедура длится 5-10 минут. Председательствующий спрашивает о самочувствии. Я, как всегда, уточняю: с кем имею честь? И впервые слышу ответ:
– Моя фамилия Качаев.
Следуют несколько бесцветных вопросов с его стороны. Ни Лунц, ни Табакова, не говоря об остальных, не спрашивают на этот раз ни о чем. Запомнилось, что Альфред Абдулович почему-то смотрит на меня сочувствующе и внимательно, он словно буравит меня взглядом.
– Ну все, - произносит Качаев.
– Можете быть свободны.
– Может быть, вы сообщите мне результат?
– спрашиваю я у него.
–
Ухожу. И буквально следом, застав меня еще в проходе, выбегает Любовь Иосифовна.
– Ну вот, Виктор Александрович! А вы боялись... Видите, все хорошо!
– Что значит хорошо?
– Ну, в вашу пользу. Так, как вы хотели!
Она улыбается, глаза ее сияют. Мне показалось даже, в сутолоке заставленного проходика-коридора, что она протянула мне свои руки.
Постскриптум.
Притворялась. В конце длинного, на двух или трех листах акта экспертизы, с которым знакомился месяц спустя на закрытии дела, уже после заключения о моей вменяемости вдруг прочел развеселившие меня строчки:
"Временами старается незаметно для персонала настроить отдельных испытуемых против порядков, установленных в отделении института".
Не знаю, о чем это. Разве о моих требованиях ручки да прогулки? Но налицо была маленькая, булавочная месть Любови Иосифовны - предупреждение Гулагу о моей ... склонности "настраивать проти". И это все, что могла...
КАК ЖЕ ВСЕ-ТАКИ "ЗАКОСИТЬ"?
На протяжении своего, подходящего к концу рассказа я несколько раз подчеркивал, что в Институте Дураков таковых по сути почти не было. Врачи, конечно, это понимали, поэтому главной их задачей было не выявление больных, а разоблачение симулянтов. То есть к каждому очередному испытуемому он подходили как к потенциальному здоровому и пытающемуся их одурачить человеку, а это, конечно, определяло как их психологию, так и чисто медицинскую тактику.
И это действительно было так "Кто кого?" - упорное, медленное это противоборство происходило ежечасно, ежеминутно. И в большинстве случаев не в пользу несчастных зеков... В общем, врачи все-таки делали свое дело (то бишь государственное) дело - стояли надежным фильтром на пути к психиатрическому "раю". Они были особенно бдительны по отношению к государственным расхитителям, казнокрадам, вообще ко всем, с кого, в случае признания невменяемым, государство рисковало не содрать возможной мзды. Гораздо легче прорваться к заветному дурдому (снижая общесоюзный процент преступности) всякого рода хулиганам, насильникам, даже убийцам.
Какие же можно сделать выводы? Выше я рассказывал, сколь плачевно заканчивались для многих моих сопалатников их отчаянные, зачастую очень смелые и талантливые попытки обмануть столичных экспертов. Ну а можно ли было все-таки обмануть и добиться своего? И как это было проще сделать?
Отвечаю утвердительно. Да. Конечно, я не хочу, чтобы мои записки превратились в этакое руководство для желающих "закосить", да я и не обладаю достаточным знанием для таких советов. Скажу лишь одно: для этого требовался максимум простоты и естественности в поведении, спокойствие, выдержка. Нужно было "завернуться" в себя, как Майкл-Повелитель трав, отключиться от всего происходящего
Как раз многие этого не умели. Опьяненные вкусной едой, они предавались чревоугодию, довольно и вполне по-здоровому поглаживая полные животы. Похихикивали в курилках, громко рассказывали о себе в палатах. А главное, тянулись к ближнему, сдруживались, группировались по палатам и углам. В особенности люди что-то знающие, творческие, ну назовем их интеллектуалами, что ли. Они ведь не могут без общения, без говорильни, без проявления, если не сказать выпячивания своего "я". Не называю здесь имен, читатель сам легко представит себе всех моих сопалатников.
Очень было важно не выпячивать перед врачом своего желания быть признанным. Никак не нужно было этого высказывать - ни дрожью голоса, ни нагромождением симптомов и ощущений. Вот спрашивал врач каждого: "Были ли в детстве ушибы головы и сотрясения?" Тут и начиналось. Оказывалось, что чуть ли не каждый, начиная с младенческого возраста, то и дело колотился незадачливой своей головой, падая с крыш, с деревьев, с лошадей... Кроме того у всех были инфекционные желтухи, менингиты, а родственники сплошь лежали в психбольницах.
Форма разговора с врачом, сам характер бесед тоже служили диагностике. Ожидание этих встреч, доверительность, заискивание перед врачом тоже, конечно, становились для эксперта фактами. Не знаю, признал ли в конце концов Геннадий Николаевич больным своего прилипалу - Каменецкого. Если да, то наверняка лишь из чувства почтения к его следовательскому (родственному!) сану, а иначе - ведь ни в какие ворота не лезло это откровенное подхалимство и угодничество.
Между прочим, многим испытуемым, в том числе и мне, задавался вопрос: "Чувствуете ли себя больным?" Некоторым даже совсем прямо: "Хотите ли вы, чтобы вас признали?" Ответы, увы, были однотипны. Самым мудрым, мне кажется, был ответ Володи Выскочкова, как-то повезло ему найти не шаблонную, простовато-естественную форму.
Был у нас и такой случай. Лежал в большой палате угрюмый, черный человек, который был абсолютно уверен, что его признают, т.к. в прошлом он страдал припадками и психдиспансере лежал. И здесь будто бы врачи подавали ему надежду. Особенно успокаивало его, что рентген черепа делали ему трижды, при этом что-то обнаружили на снимке. И вдруг... этого человека вызвали на этап в понедельник, т.е. признали здоровым. Его реакция была совершенно неприличной. Побелев как мел, он бросился в кабинет к врачам (кажется, к тому же Геннадию Николаевичу). Слышно было через дверь, как он кричал, что-то доказывал там. Потом выскочил, вбежал в палату... весь в слезах.
– Да как же меня так обманули!
– рыдал он совершенно потерянно.
– Я жаловаться сейчас пойду!
Опять подбежал к кабинету, но Геннадий Николаевич заперся изнутри, и несчастный его пациент, всхлипывая, долго колотил в дверь руками и ногами.
В конце концов увели его, конечно. Чуть ли не волоком по коридору.
И все-таки - побеждали зеки. Находились ловкие и мудрые. Чаще всего те, кто не лез в "рай" силком, напропалую, не стучал головой и кулаками в его бронированную дверь.