Инсталляция
Шрифт:
Мужик подошёл к двери машины и задёргал ручку. Кузнецкий как в трансе разблокировал ему замки. Внезапный спаситель сел за пассажирское сидение, обдав салон зловонием немытых месяцев.
— Петрович, — представился он и притопнул не влезшей в салон лопатой. — Люблю наводить порядок в округе.
— Не рано, — выдавил Кузнецкий, — для уборки снега? Прогноз говорит…
Мужик поднял руку, призвав обождать, и протяжно, от души высморкался на обочину.
— Сам я себе прогноз. Понятна ситуевина, в которую влипли? Мы с тобой.
— Примерно, — покосился лейтенант на беспрерывный поток пустых машин в зеркале заднего
— Правомерно. Бензин побереги. Мы здесь надолго. Заперты. Хорошо, что вместе — у тебя убежище, у меня орудие возмездия, а вокруг собачатины года на полтора… Знаю, как звучит! А как звучит то, что ща на дороге? Доверься кому знает больше, а?
Проследив за его взглядом, Кузнецкий понял, что неожиданного спасителя смутил пистолет в руке, и убрал оружие в кобуру. Выдохнул.
— Почему, когда я думаю, что хуже некуда, жизнь показывает — куда?
Петрович лишь мыкнул в ответ: сочувственно, но иронически.
Гриша
…бежал. Голые ступни летели, не чувствуя ни холода, ни почерствевшего асфальта. Мишина куртка, сорванная с крючка и натянутая уже в подъезде, увесисто хлестала по штанам. Отовсюду на него валились пустыни игровых площадок, огрызки детских садиков, переделанных под продуктовые магазины, металлоконструкции, на коих когда-то развешивали бельё… Самый обычный мужчина сторонился дворов, но они настигали за каждым вторым поворотом, обрушивая щурящийся омут из-под платков на лавочках. В ужасе он отшатывался назад, но это лишь оттягивало неизбежное, и колесо безумия делало новый оборот.
Он не заметил, как голову защекотало изнутри — слабо, будто показалось, затем всё настойчивей-когтистей. Мало-помалу чахлые улицы становились… знакомыми? Однако память выдавала не образы, а сухие, слишком абстрактные идеи. Гриша опёрся о фонарь на обочине, чье щёлкающее моргание едва проглядывалось в свете дня. Он был здесь! Он был в этих краях раньше.
Мир, расползшийся тысячекратно, казался непостижимым. Странный, обветшалый, где живут, никак себя не проявляя, одни старики. Почему-то никто моложе сорока здесь не приживался. Да и сорокалетние — сплошь алкоголики со столь потасканными лицами, что они не выделялись из остальной общины. Чего, общины?.. Слова были крючками, которые цеплялись за другие такие же крючки, разматывая мутную вуаль с памяти.
Да, ЦКТЗ был общиной — еле осознаваемой, почти инстинктивной, настоящей. Каждый откуда-то знал каждого, хоть и мало общался за пределами собственного двора. То, как эти варёные, едва смотрящие друг на друга люди с полуслова находили общий язык в случае форс-мажора, вызывало у чужаков тревожные ассоциации с муравейником. Если у местного, например, ломалась машина, тут же из-за угла возникали дедки, которые по счастливой случайности разбирались в твоем авто до последнего винтика, даже если она была новинкой этого года — и так с каждой проблемой. А если никто по невероятному стечению обстоятельств не знал, что делать, то обязательно знал того, кто знает, пусть даже с другого района.
Гриша оттолкнулся от фонаря и заплёл не своими ногами по ломаной геометрии этого мира, этого… ЦКТЗ. В уме закололись места и маршруты — лучший способ проверить, чего стоят его воспоминания.
И вновь — разбитые дороги, стёртый до земли тротуар и хрущёвки, хрущёвки, хрущёвки… Ржавые коробы гаражей сменялись самопальными садиками
— Не то…
Это должна была быть Долинова, 16, но на табличке угадывалось что-то про реки. Разобрать подробней — только глаза понапрасну тужить. Краска на ней походила на вспухшую от влаги бумагу, готовую рассыпаться от неосторожного взгляда.
«Что я делаю?!»
Пора бежать, выбираться из долинно-речного болота, найти тех, кто поможет, эту, как её, полицию…
— Ай!
Голову вскрыло как открывашкой. Перед глазами заискрилось всё более отчётливое прошлое, но искры эти падали во тьму, оставляя за собою лишь опалины. Сколько это было — секунду? Гриша пришёл в себя, едва удерживая равновесие, и понял, что всегда, направляясь на Долинова, 16, сворачивает слишком рано, выходя как раз на Речистую, 4.
«Я что, местный? Надо проверить. Только быстро…»
С первыми потёмками на город сошла метель. Снег с рёвом бросался на деревья, крыши, подоконники, клочьями катил по асфальту и всё норовил залепить в лицо. Ветер взмокшей псиной забирался под куртку. Гриша не мёрз и в то же время парадоксально не чувствовал конечностей. Вернувшись на Калинова, с которой он так рано свернул, самый обычный мужчина прошёл метров сто и услышал сдавленный гомон автомагистрали. Взгляд заскользил по ярко-синим табличкам опрятных пятиэтажек. Долинова, 4, Долинова 6, Долинова, 8… Судя по нехитрым вычислениям, Долинова, 16 выходила прямо на магистраль.
«Почему этот дом так застрял в памяти?», думал Гриша, отмечая ступнями, как тротуар становится всё более ровным и гладким. Глаза заскользили по ничем не примечательным стенам, окнам, сверились с табличкой в углу. Да, Долинова, 16. Но ничего. Ни проблеска!.. Тротуар изогнулся вдоль магистрали, проведя его мимо тополей. Сквозь уродливо обрубленные стволы проглядывался фасад — куда более яркий и ухоженный, нежели торец. «Федеральная, 56», сообщала светоотражающая табличка. На ней же красовался пушистый котяра с довольной упитанной мордой. Передними лапами он держал стрелку, указывающую за угол. Немного сбитый с толку, ибо туда не вел ни тротуар, ни тропинка, самый обычный мужчина перемахнул через низкую декоративную ограду и прошёл меж двух тополиных обрубков за угол, где его поджидало крохотное крыльцо с трехступенчатой лесенкой. Богатая трёхмерная вывеска на козырьке складывалась в «Дым_OK». Буквой «О» служил свернувшийся в калачик котяра, чей лукавый глазок вспыхивал и гас под мельтешением фар с магистрали.
Гриша крутился под вывеской, оглядывая её и так, и эдак. Память продолжала играть в молчанку. Когда буквы вспыхнули ореолом нестерпимого света, он ощутил, насколько вокруг стемнело и тяжёлым, неуверенным шагом зашел в приоткрытую дверь. За тесной прихожей, украшенной одной-единственной фотографией скалистого берега, начинались ступеньки. Два пролёта вниз и — вверх, да так долго, что мысли самого обычного мужчины успели пройтись по кругу, спутаться да вылететь из головы. Единственное, что стало занимать прочищенное сознание, так это гул настенных ламп, подобный ворчанию железной виолончели.