Inside Out (Наизнанку)
Шрифт:
— Да нет, — сказала девушка. — Просто вижу, человек сидит пиво пьет. Что я ему буду мешать из-за какой-то дурацкой политкорректности.
— То есть, ты подумала — про меня? — вконец удивился Штейнман. — Но, слушай, это же большая удача — мужик сел рядом, можно ведь кучу деньжищ через суд слупить, как же ты так просто упускаешь свой шанс?
— Я не голодаю, — заметила девица.
— А что, деньги нужны, чтоб не голодать?! — А-а, — Штейнман все понял и решил уточнить детали, — какая у тебя группа потребления?
— М-654, — сказала девушка, поднимая глаза на Штейнмана и улыбаясь. —
Ну, теперь-то уж точно все ясно. Она проститутка, и недешевая. Улыбка — это аванс. Ну что ж.
— И где ж ты работаешь такая молодая и красивая! Может, пойдем туда и немножко поработаем?
Штейнман напряженно светился и мигал, и пихал пиво кулаком к себе в глотку. Давал себе передышку. Ну, давай я схвачу тебя за руку, и мы пойдем… я же вижу, что ты хочешь.
— Я работаю вот здесь, — девушка тряхнула журналом «Финмаркет». — Журналистом.
Это был удар. Разом вылетел из головы у Штейнмана директор Элия Бакановиц, и все проблемы, и даже сам он на секундочку растворился — правда, тут же обрел себя.
— Ты… о-о, блинский блин… — замотал он головой. — Прости! Пожалуйста! Я впервые вижу, чтобы… Ох, ну и дела! — он рассмеялся очень смущенно.
— Ладно, — улыбнулась девушка. — Ты-то кем работаешь?
— Я, блин, банкир, — сказал Штейнман. — Ну-ка, что пишут. — Он быстренько схватил «Финмаркет», руки у него тряслись. — «Кризис в зоне Новогрудка-Щецена-Вильнюса выявил все болевые точки зон Восточной Европы вообще: слишком сильное отгораживание, инициированное олигархами, поставило людей на край…» Что ты думаешь об этом?
— Тебе это неинтересно, — сказала девушка. — Ты до сих пор не спросил, как меня зовут. Ты просто хочешь отвлечься со мной.
— Хочу-то я просто, — согласился Штейнман, — да вот отвлечься мне вовсе не просто, вот в чем фишка-то, чуешь?
— Чую, — сказала девушка уже серьезно. — Тебе надо вылезти из себя.
— Это как? — наморщился Штейнман. — Прости, но мне в себе вообще-то нравится. Вылезешь, а потом не влезешь, нет уж, ну его на фиг! А как тебя зовут? — спохватился он.
— Франческа.
— Меня Леви, — представился Штейнман. — Слушай, ты мне вот что скажи: почему ты меня не послала на три буквы? Десять девиц из десяти послали бы, и нигде бы у них не дрогнуло, а ты, — он изумленно пожал плечами, — терпишь такие крутые наезды, я думал, ты мне в морду заедешь, — Штейнман нервно хохотнул. — Скажи, почему?
— На мужчине плюсик, на женщине минусик, — сказала Франческа. — Мы тянемся друг к другу. А тут какие-то суды. Мужчины уже от женщин шарахаются. Еще чуть-чуть, и секс станет таким чисто профессиональным делом, ну, как пиво приносить или детей растить. Будут проститутки, и будут «вагинальные американцы»… Мой дед был с моей бабкой всю жизнь, они оба работали, и — никаких судов.
— Когда это было-то, — вздохнул Штейнман.
А про себя подумал, что это бы ему не понравилось — всю жизнь с одной, спятить можно.
Франческа закурила, выпустила дым и сказала задумчиво:
— Эта политкорректность, она как зараза. Как вирус общественного иммунодефицита. Как после этого будет продолжаться жизнь, они не думают…
— Кто они? — поинтересовался Леви.
— Ну, — уточнила Франческа, —
— Вы бы могли сказать «ты не думаешь», — подсказал Леви.
— А мне кажется, ты тоже думаешь.
Умная, выкрутилась, — подумал Штейнман не без восхищения, — но, конечно, не умнее меня, такого просто быть не может.
— Знаешь, — откровенно сказал он, придвигаясь, — здание нашего банка стоит в ужасно хреновом месте. Его уже обнесли забором и скоро официально закроют. Мы уже почти достроили другое здание, но по разным причинам пока не можем туда въехать. И вот каждый день я вижу этих арабских подростков, этих черных… знаешь, у них там — никакой политкорректности. И если представить, что они сломают забор и набрызгают своей, большей частью заразной, кровью нам в глаза, —
Леви остановился и красноречиво допил пиво, — мол, дальше сама продолжай.
— Точно, — сказала Франческа. — Абсолютно с тобой согласна. Но они, конечно, не сломают забор, — уточнила она, глядя на Леви невинно-ясно.
— Да уж, где им, — закивал головой Леви. — Мы сильнее.
— Богаче, — подсказала Франческа.
— Броня крепка, и танки наши быстры.
Он почувствовал, что вот-вот истерически расхохочется. Пиво как-то неожиданно его взяло — всего два литра, правда, без закуски, — чудовищное поручение директора, которое многотонным камнем наваливалось на него, вдруг перестало пугать и начало прямо-таки смешить — шпионская авантюра, блин!.. Штейнман элегантно взмахнул рукой, и они под взгляды «потенциальных насильников» и «вагинальных людей» прошествовали под ручку к выходу.
Солнце уже опустилось за дома, и все кругом стало зеленоватым.
— Я в метро, — сказала Франческа.
— Как? — обалдел Штейнман. — А кто это там говорил про плюсики, минусики? Что нас тянет друг к другу и можно без всяких денег?..
— А я еще кое-что важное говорила, — ехидно напомнила Франческа. — Про бабку с дедом, помнишь?
— Про бабку… про бабки… — Штейнман совсем сбился с толку. — Ну, ты хоть адрес-то свой дай, журналистка!
На небольшом неустойчивом пятачке, среди машин и людей, на пересечении множества лучей, они вытащили по клочку белой бумажки и написали друг другу электронные адреса.
Уже густы были сумерки, когда Штейнман наконец — пешком, вверх на лифте, опять пешком — вскарабкался туда, где он жил, отодвинул занавеску и вошел к себе. В квартире, которую он снимал, не было дверей и вообще почти ничего не было: все необходимое ему каждый день приносили в потребительской корзинке. Кое-кому не нравилось так жить, но какой смысл бегать по магазинам, если все и так ясно. Тот, кто этим занимается, смотрит в компьютер и читает: «Леви Штейнман», глава информационного отдела инвестиционного банка Бакановиц. Коэффициенты «Леви Штейнмана» 678-924-55, следовательно, по своим психофизиологическим и социально-экономическим характеристикам «Леви Штейнман» наиболее лоялен(на) брэнду Q437. И нет необходимости втюхивать Леви Штейнману брэнд Q438 — это был бы обман; но если банк Бакановиц обанкротится, брэнд изменится. Sweetest perfection, slightest correction.