Иноходец
Шрифт:
Он подошел ближе, поднес свечи прямо к гладкой поверхности, тут же послушно вспыхнувшей бликами. Блуждающие огоньки запрыгали по самоцветам маски. Кончиками пальцев Джерард дотронулся до холодного призрака-отражения — до скул, до верхней губы, изогнутой наподобие лука, до некрасиво растянутых от злости уголков рта. Вздрогнул, встретившись с парой глаз, сияющих нездоровым нервным блеском. Усмехнулся криво. Двойник так же искаженно и горько улыбнулся в ответ. Шатаясь, Джерард сделал несколько шагов, спиной, и рухнул на низкую кушетку, все еще шокированный увиденным.
Нет, хватит. Всему же есть предел! Разве быть Иноходцем
Грудь свело судорогой, и Джерард опомнился. Пора, пора, Гард и псы.
Комната была весьма небольшой, и рука легко дотянулась до шкатулки на столике. Открыла, замерла на мгновение, потом нырнула внутрь и извлекла нечто. Нечто, мягкое, как шарик расплавленного стекла, и прозрачно-алое, как молодое вино, если смотреть сквозь бокал на огонь. Шарик был прохладным.
Прохладным, сто небес на твою голову, Иноходец! Как же можно было так пропустить все сроки?? Джерард поспешно покатал штучку в ладонях, погрел дыханием и почти впал в тихую панику. Он не знает, что делать, если сердце остыло навсегда, проклятие, он не знает! Часто и взволнованно дыша, он смотрел на неподвижный шарик, и влажные губы кривились, как у обиженного ребенка. Сам виноват, сам…
Джерард что было силы приложил вещицу к груди, закрыл глаза и сосредоточился. Левая сторона наполнилась холодной каменной тяжестью. Шарик слился с его телом, но становиться живым сердцем не желал. Слезы напряжения текли из зажмуренных глаз, Иноходец отчаянно сражался сам с собою, с желанием вырвать остывший камень и выбросить ко всем чертям. Нельзя, нельзя, держись.
Кто-то постучал в дверь.
Нет!
За дверью никого нет. Это совсем другое, совсем…
Более мощный удар изнутри подбросил его тело над кушеткой и заставил вскрикнуть от боли. Эрфан же говорил, что чем больше срок отчуждения — тем больнее бывает приращение сердца, а Джерард уже превысил любые сроки. Судорожно удерживая руку на груди, он перевернулся на бок. Милостивый Гард, эта штука сейчас взломает ему ребра и выпрыгнет наружу! Какое мучение!
Стало очень жарко. Наконец, разбуженное сердце возмущенно пульсировало, температура поднималась и поднималась. До того, как потерять сознание, Джерард успел стащить с себя пояс.
Он не помнил, как исцарапал себе всю шею, пытаясь развязать шнурок у горла рубашки. Он не помнил, как заглянула в незапертую комнату разгневанная и не очень трезвая Хедер, открыла было рот — высказать наболевшее, потом рассмотрела, что происходит, растерялась, да так и осталась возле него, не зная толком, что теперь делать.
Дважды его все-таки рвало.
Наступали моменты передышки, когда Джерард сворачивался на левом боку, поджав ноги, точно дитя во чреве матери, и Хедер надеялась, что наступит целительный сон, но это было всего лишь бессильное забытье. И все начиналось сначала — несвязные мольбы обметанных белым налетом губ, судороги, мгновенно сохнущие на раскалившемся лбу полотенца. Хедер иногда порывалась взять его за руку и хотя бы таким образом сообщить больному, в каком мире он находится. Более
Сквозняк из распахнутых окон все равно не сбивал острую смесь запахов пота, лекарственных отваров и прелых, влажных тряпок. Начинала болеть голова. Хедер и сама уже взмокла, не веря, что одна ночь может длиться так долго.
К рассвету стало хуже. Скудный арсенал неопытной врачевательницы исчерпал себя. Хедер готова была уже сломаться и поверить во все, что угодно — даже в то, что Рэми смочила иголку ядом. В теле Джерарда явно шла реакция отторжения чего-то чужеродного!
Но он ведь убийца, напомнила себе Хедер, механически вытирая платком капли пота над мучительно вздернутой верхней губой больного. У него, конечно же, есть враги. Он уже пришел сюда не здоровым.
А что, если как раз и пришел умирать?
Она и испугалась и разгневалась. Тоже мне, нашел богадельню! Не-ет, пора ставить его на ноги, либо вышвыривать прочь. Хватит сентиментальных воспоминаний. Все, когда болеют, беззащитны, а вот оклемается — еще кого-нибудь придушит.
Опустившись на кресло, Хедер расслабилась и позволила себе задремать.
Резкий звук удара подбросил ее с кресла буквально через каких-нибудь час-полтора.
— М-м… — простонал Джерард. Еще один глухой удар в стенку.
— Меж… мирье, — выдохнул он.
И открыл глаза. Измученные, но вполне вменяемые. Горячечный блеск этих глаз несколько пристыдил Хедер за недавние мысли.
— Холодно, — сказал Джерард и легонько потрогал пальцами скомканную простыню под собой. Потом болезненно прищурился на открытое окно.
— Сейчас, — кивнула Хедер, — подожди.
Тень, бледная, большеглазая, молчаливая и деликатная, все это время простоявшая за неплотно запертой дверью, проскользнула внутрь.
Хедер, зевнув, спросила себя, прошли ли последствия выпитой бутылки, или она до сих пор пьяна.
— Ты что, Рэми? — шепотом сказала мадам тени.
Сквозь фарфоровую прозрачность кожи можно было, наверное, разглядеть узор на стене за ее спиной.
— Он болен? — вопросом на вопрос ответила тень. Хедер медленно оглянулась. Джерарда трясло в лихорадке, и вторая спинка кровати, в которую он вцепился в попытке унять безумную дрожь, уже намеревалась отправиться вслед первой.
— Нездоров, — согласилась мистресса и опять зевнула.
— Мадам Хедер… Вы идите, поспите… я… я могу тут посидеть. Нет, правда.
Мистресса слегка скосила глаза в сторону больного — и обнаружила его если не в обмороке, то в весьма глубоком сне. Краткий миг лихорадки прошел.
— Нет, Рэми. Я не устала. Я сейчас вернусь. Наконец-то, шатаясь, она покинула чертову комнатенку. Кликнула охрипшим голосом горничных и кухарку, велела готовить чистую постель, горячую ванну и горячую пищу. Зашла к себе, подхватила первое попавшееся одеяло. И неохотно двинулась обратно. Не в ее годы ухаживать ночи напролет за такими большими и капризными детьми. Хватает и пчелок, которые уже скопились у подножия лестницы, глядя заспанными и трогательными глазами осиротевших дьяволят. Утро перед большим представлением, а мистресса не только не строит всех у станка, а и сама еле-еле держится на ногах, имея странновато перегулявший вид.