Инквизиторы счастья
Шрифт:
Мир, в котором над женщинами и детьми совершается насилие, не где-то далеко – мы в нём живем, здесь каждый день от рук абьюзеров погибают тысячи женщин. Я сделала сотни шагов «босиком по стеклу», чтобы это понять. Отрицание, гнев, торг, депрессия, принятие – каждый шаг через боль и бессилие. Каждый шаг – путь. Примерно посередине приснился сон. В нём было всё, как я себе представляла в детстве, в нём была любовь и не было насилия – от слова «совсем». Там все были счастливы. Там был счастливый ребенок – я. Та, кто помнит свое детство. Потому что сегодня я не помню из детства вообще ничего, как
Самое страшное в насилии – осознавать своё бесправие, невозможность что-либо изменить и как-то повлиять.
Если вам кажется, что происходит насилие – вам не кажется.
Если скукоживает от одной только мысли, хотя доказательств нет – вам не кажется.
Насилие можно не допустить только одним способом – перестать быть к нему толерантным.
Не позволять ему быть.
Находить оправдания, говорить «не верю/это невозможно», приводить доводы, пытаться понять, обвинять себя, делать вид, что ничего не происходит – всё это помогает насилию распространиться. Насилие – вирус со множеством форм.
Никогда не знаешь, под какой маской оно скрывается и в чьём образе постучится в дверь.
Или в чью голову прилетит с кулаком.
А оно постучит, почуяв малейший намёк.
Welcome to Hell – добро пожаловать в ад.
Сотни шагов я его «препарировала». Смотрела прямо в глаза – там нет дна, а солнце светит чёрным. Там безысходность. Я разучилась прощать насилие. Никому и никогда. У меня больше нет этого «гена». Даже если мы близки. Особенно – если мы близки. Нет таких обстоятельств. Это больше не «вшито» в мою подкорку. Даже если я улыбаюсь вам. Особенно – если я вам улыбаюсь.
Сегодня я делаю первый из следующих сотен шагов «босиком по стеклу». Бросаю себе ещё один вызов: дойти до принятия. Признать ограничения и невозможность простить. И как ни в чём не бывало рисую цветы акварелью. Говорят, у меня они получаются живыми.
Мои молитвы о тех, кто всё это время со мной.
Ника Кошар
21 июля 2019 года. Москва
Пролог. Я иду тебя искать
15 марта 2018 года. Вильнюс, Литва
Странно, почему нас до сих пор не выпустили из самолёта? Сорок минут уже стоим. Что ж всё так медленно? Я на поезд вообще успею или придётся по Вильнюсу шляться? Как досадно. Хорошо, хоть билет не покупала, точно бы пропал. И погоду не посмотрела. Пусть нас уже выпустят. Толпятся там внизу, всё что-то решают. Эй, что вы там копошитесь, я домой хочу!
Когда нервничаю или злюсь, начинаю разговаривать сама с собой – общение «с умным человеком» успокаивает и помогает вернуться в ресурсное состояние.
– Уважаемые пассажиры, откройте паспорта на последней странице и проходите, – объявил женский голос. «Уважаемые пассажиры» оживились, начали собирать вещи. Наконец-то очнулись. Если будут расторопными, ещё и на поезд успею. Главное, чтобы в очереди не задержали. Интересно, зачем им
На выходе из самолёта столпились люди в форме и в штатском. Полицейские, военные, пограничники, две овчарки. Это что, импровизированная таможня? Улыбнулась собственной шутке и протянула документ.
– Рус, это она! – выкрикнул мужчина в штатском.
Мне показалось, или он обрадовался? Среднего роста и возраста щекастый откормленный крепыш. Джинсы, трикотажный свитер мышиного цвета, чёрная кожаная куртка, не слишком чистые туфли.
– Вы это мне?
– Кошар Вероника Аркадьевна?
Тот, кого крепыш назвал Русом, напротив, – темноглазый, худощавый, уставший, в такой же простой одежде, но на полтона темнее, цвета мокрого асфальта. Он показался каким-то рано состарившимся.
– Да, это я. А в чём дело?
– Ничего особенного. Пройдёмте.
– Что-то случилось?
– Мы должны посмотреть ваш чемодан. Руки за спину.
– Но… Что? Зачем?
– Обычная процедура. Если не будете сопротивляться, мы скоро вас отпустим.
«Щёлк», – сталь сковала запястья, я поморщилась. Надо же, наручники – с почином, Никуся. Холодные, неприятно. Я что, преступница? Люди о чём-то переговаривались на литовском, ничего не объясняли. Я их не понимала, но на всякий случай улыбалась и всячески хорохорилась, а то подумают ещё, что мне страшно. Нужно было остаться в Перу. Интересно, они меня долго продержат? Что им надо? Они здесь так проверяют всех, кто прилетает из Перу? Типа литовское гостеприимство. А все эти люди, спецназ, собаки. Пятнадцать мужиков, бред какой-то. Собачка, привет. Выглядишь недружелюбно. Интересно, как там мой Фокс, – вымахал, поди, совсем огромный пёс. Ох, быстрей бы домой. Мне кто-нибудь объяснит вообще, что происходит?
– Вероника Аркадьевна, я сниму с вас наручники, и мы вместе пройдём к транспортной ленте. Вы должны указать на чемодан. Ничего больше не делать, вы поняли? – Руслан вёл себя вежливо, но когда что-то говорил, его лицо было так близко, что становилось неуютно и хотелось куда-нибудь спрятаться.
– Я с удовольствием уступлю вам право снять его с ленты, – отшатнулась я.
Руслан уловил движение, крепко взял под локоть и почти в ухо отчеканил:
– Повторяю, вы должны только показать свой чемодан. Больше ничего. Вы меня поняли? Да или нет?
– Да.
«Щёлк», – как приятно. Оказывается, руки в этих штуках сильно затекают.
– Сейчас мы пройдём на досмотр. Я не буду надевать вам наручники, идите рядом.
– Как будто я тоже ваша собачка? Хорошая шутка. Вас около десяти человек и все вооружены до зубов, плюс две собаки. Вы что, правда думаете, что я собираюсь сбежать? Вообще-то, я не преступница.
– Вы должны спокойно идти рядом, вы меня поняли? Да или нет?
– Да.
Вот придурок. Что за бред происходит, ничего не понимаю. Почему я кому-то что-то должна? Интересно, если дёрнусь, они начнут стрелять? Скорее всего, нет – народу слишком много. А вот и чемодан. Я указала на багаж: