Инквизитор
Шрифт:
— Делают? — переспросил я. — Вы о чем?
— Вон те мужчины!
— Они меня охраняют.
— Они напали на нее!
— Вы так думаете? — Взглянув туда снова, я увидел пожилую женщину, пытавшуюся отнять меч у одного из солдат, который с успехом уворачивался от ее рук. Другой солдат схватил ее сзади, а потом рухнул на землю с гримасой притворной боли, под громкий смех товарищей, когда она, обернувшись, слабо шлепнула его по запястью. — Мне кажется, это она на них напала.
Тем не менее я подошел и поинтересовался причиной веселья.
— О, отец Бернар, она говорит, чтобы мы
— Это Алкея, — пробормотал отец Поль, вышедший следом. — Алкея, в чем дело? Эти люди приехали со мной.
— Отец мой, добро пожаловать. Им мы тоже рады. Но они испугали Вавилонию. Она спряталась на горе. Она не спустится, пока они не уедут.
— Но ведь уже поздно! — воскликнула Иоанна. — Она должна спуститься.
— Она не спустится, — повторила старуха.
Взглянув на нее, я с удивлением отметил, что в ее манере нет ни вызова, ни властности; ее лицо имело покойное выражение, а голос, хотя и по-стариковски хриплый, казалось, тепло потрескивает, словно огонь в очаге. У нее были ярко-голубые глаза, что редкость в этих местах, и невинный, как у младенца, взгляд.
— Вы высокий мужчина, отец мой, — сказала она. — Я никогда не видела таких высоких монахов.
— А вы маленькая женщина. — Я вынужден был отвечать в том же ребяческом духе. — Хотя я встречал и поменьше.
— Это отец Бернар Пейр из Пруя, — вмешался священник. — Ты должна проявлять почтение, Алкея, ибо он инквизитор еретических заблуждений, большой человек.
— Это заметно по размерам его свиты. — Я уверен, что Алкея и не думала иронизировать; тон ее был вежлив и серьезен. — Добро пожаловать, отец Бернар. Для нас это великая честь. — И она низко поклонилась.
— Иоанна говорит, что вы умеете читать, — сказал я в ответ, ибо мне было любопытно, чрезвычайно любопытно, что она читает. — Я видел одну из ваших книг, труд аббатисы Хильдегард.
Лицо Алкеи прояснилось.
— Ах! — воскликнула она. — Духоподъемное чтение!
— Воистину так.
— Какая мудрость! Какое самоотречение! Какой образец женской добродетели! Отец Бернар, вы читали эту книгу?
— Несколько раз.
— Я читала ее много раз. Я читала ее подругам.
— А другие книги? Мне бы хотелось взглянуть на них. Не могли бы вы показать их мне?
— Конечно! С радостью! Идемте, они в доме.
— Подождите. — Это говорила Иоанна. Она пристально наблюдала за нами; поймав ее взгляд, я догадался, что отец Августин тоже, вероятно, проявлял интерес к чтению Алкеи, но сейчас ее волновала только дочь. — А как же Вавилония? Она боится спуститься с горы. Она не может оставаться там, отец мой, скоро стемнеет.
— Не беспокойтесь, я их отошлю.
Мои стражи, однако, и не думали двигаться с места. У них был приказ не покидать меня, и они твердо его исполняли. Никакие слова не помогали мне их переубедить.
— Если мы ослушаемся сенешаля, он с нас шкуру спустит, — утверждали они, хоть это было и неправдой: на моей памяти, Роже Дескалькан еще ни с кого не спускал шкуры.
В конце концов они
— Если ваша дочь все еще боится, — обратился я к Иоанне, — то мы все уедем. Но я надеюсь, что она вернется, ибо мне очень хочется ее увидеть.
Я полагал, что этими словами я выразил свои добрые намерения. Что еще я мог сделать? Но вдова, казалось, ожидает большего — и в самом деле, она смотрела на меня с выражением столь страстной мольбы, что мне стало неловко. Я оставил ее и пошел в дом, где Алкея вынимала книги из сундука своей подруги.
Она взяла их бережно, с благоговением, и передала их мне в руки, словно мать, отдающая своего новорожденного младенца в руки священника, который собирается его окрестить.
Она вся сияла любовью и гордостью.
Книг было две: трактат святого Бернарда Клервоского «О любви к Богу» и трактат Пьера Жана Олье о бедности. Оба были переведены на местное наречие, а труд святого Бернарда, при всей его древности, сохранил очень красивый переплет. Вы конечно же читали эту книгу, и в вас вселяли радость эти благородные слова вступления: «Вы желаете, чтобы я открыл вам, зачем и как нужно любить Бога. Мой ответ таков, что Бог Сам и есть та причина, по которой нужно любить Его». Есть ли где-либо, кроме как в самом Священном Писании, более простые, более глубокие и более возвышенные слова? Однако труд Олье написан в совершенно ином духе. Этот суровый францисканец утверждает, что взялся за перо, потому что «коварный старый аспид (под которым он разумеет дьявола) тщится, как и прежде, возмутить бурю против евангелической бедности». Он проклинает «неких лжеверующих, облеченных властию учить и проповедовать», а именно — доминиканцев вроде меня, и клеймит их как отступников от правила суровой бедности, соблюдение которого он полагает пропуском в рай. Может быть, вы не знакомы с книгами и памфлетами сего мужа?
Может быть, вы не знаете, что он прогневал братьев францисканцев в наших краях? Поверьте, этот ничтожный монах-южанин, доходящий до крайности в своих ошибочных взглядах, некоторым образом повинен в упорстве четырех францисканцев, которых сожгли в мае прошлого года в Авиньоне. Вы помните это дело? Как и многие другие францисканцы, и даже миряне, они впитали глупую (воистину несуразную) идею, что слуги Божии, подобные им, должны жить как нищие, не владея ничем ни лично, ни сообща. Они призывали надевать лохмотья и просить милостыню, и заявляли, что Церковь превратилась в «Вавилон, блудницу великую… ибо яростным вином блудодеяния своего она напоила все народы» [55] Почему они так говорили? Потому что, утверждали они, наша Святая и Апостольская Церковь предала себя блуду, алчности, спеси и похоти. Иные их последователи именуют нашего понтифика антихристом и пророчат, что грядет вскоре новый век, когда они сами поведут Христианство ко славе.
55
Откровение, 18:2.