Ингвар и Ольха

Никитин Юрий Александрович

– Спасибо, княгиня. Теперь я спокоен. Не за злато, конечно…

– А за что? – не поняла Ольха.

Студен отмахнулся с небрежностью:

– Что злато? На десять гривен больше, на десять меньше… Что оно для человека, ежели он не мужик, а мужчина? Аль думаешь, у меня своего сундука с золотишком нету? Превыше всего бережем честь. Ежели Рудый не отдаст долг, надо мной даже куры будут смеяться. Что в сравнении с таким позором потеря даже ста тысяч гривен, ста тысяч ожерелий, ста тысяч княжеств и царств?

Он сказал с таким неистовством,

что Ольхе стало страшновато. Будто заглянула в темную и клокочущую бездну тайного мужского мира, полную своих страстей и своих понятий о чести. А Студен, словно опомнившись, коротко поклонился, повернулся, толкнул дверь и вышел. Рудый вскочил как ошпаренный, суетливо кинулся следом. Похоже, теперь он страшился остаться с Ольхой наедине.

Глава 37

Ольха все чаще подходила к окну. Во дворе шла уже привычная суета, упорядоченная, жарили и пекли без истошных воплей, спешки, деловито. И при этой неторопливости ее все сильнее не оставляло ощущение, что сделала большую и страшную ошибку. В груди разрастался тяжелый ком, давил на сердце.

По дороге во двор к ней подбегали девки, спрашивали, что и где делать, она отвечала отстраненно. Спустившись во двор, долго искала Рудого. Наконец ей указали в сторону кузницы. Оттуда несся грохот и лязг железа по железу. Сквозь дырявую крышу вылетали струйки сизого дыма.

Возле закрытой двери переступал с ноги на ногу белоголовый отрок. При каждом ударе молота втягивал голову в плечи. Когда Ольха приблизилась, он с виноватым видом загородил дорогу.

– Я посвящена в таинства, – бросила Ольха сухо.

– Но это… русы, – пролепетал отрок. – Здесь не кузнецы, а ковали…

– У всех людей огня и железа таинства одинаковы, – ответила Ольха наставительно. Она отстранила юного стража, толкнула дверь.

Жаркий сухой воздух опалил лицо. В залитом красным светом помещении двое могучих мужиков размеренно били молотами по оранжевой заготовке. Ее держал в клещах Рудый – мокрый от жара, закопченный, голый до пояса. Чуб прилип к голой, как колено, голове. Грохот стоял такой, что дрожала земля, искры летели в разные стороны целыми снопами. В глубине помещения работали еще на двух наковальнях, а огонь полыхал в гигантском, как чулан, горне.

Рудый, передав клещи другому ковалю, ухватил ее за локоть, больно прижав как клещами, вывел на свежий воздух.

– Мечи! – крикнул он, перекрывая лязг железа. – Много мечей требуется!.. И боевых топоров! Приходится следить самому!

– Рудый, – сказала она тоже громко, – ты в самом деле послал человека в свои земли?

В его глазах мелькнула тень тревоги. Сердце ее оборвалось. Холодея, повторила:

– Ты… послал… за гривнами?

– Да-да, конечно, – пробормотал он, но она видела по его лицу, что воевода врет. – А что… что стряслось?

– Рудый, – сказала она мертвым голосом. – Все твои люди здесь. И твой отрок по-прежнему выгуливает твоего коня.

– Я послал другого…

– Кого? – потребовала

она.

– Ну, другого… У меня много людей.

– Назови, – сказала она, – я ведь знаю твоих людей.

Он уже пришел в себя, натянуто улыбнулся:

– Ольха, мы ж друзья! Ты мне не веришь?

Она резко повернулась и почти побежала через двор. Рудый что-то крикнул вслед, но Ольха чувствовала по тону, что воевода после ее ухода вздохнул хоть и со стыдом, но и с облегчением.

Крыльцо правого крыла терема было затоптано грязью. От ступенек несло кислой блевотиной. Воняло мочой, стража привыкла мочиться прямо с крыльца, от чего Ольха в окружении русов отвыкла быстро. Бегом она миновала сени, оскальзываясь на объедках и разлитой браге, вихрем влетела в коридор. Было непривычно сумрачно, в дальнем конце горел один старенький светильник.

На быстрый стук ее сапожек выглянула сонная сенная девка. Лицо ее было припухлое, заспанное, пухлые губы покусаны. Сарафан сползал с голых плеч, видны были следы от грубых пальцев.

– Чо? – спросила она всполошенно. – А?..

– Где воевода Студен? – крикнула Ольха.

– Воевода? – переспросила девка тупо, на Ольху пахнуло застоялой брагой. – А, воевода… Это который с черной бородой?

– Да-да, он!

– Воеводы нету, – заулыбалась девка, вздохнула облегченно. – И его дурней нету.

Ольха ощутила, как внутри все оборвалось. Помертвевшими губами вымолвила:

– Как это… Где он?

– Отбыл, – сказала девка уже охотнее. Она пощупала плечо, где красовался синяк с багровым оттенком, поморщилась, заглянув себе в вырез платья. – Так вдруг! Прямо среди ночи собрался и умчался. Вроде бы какое-то важное дело у него. Неотложное.

Ольха впервые ощутила, что близка к беспамятству. В ушах тоненько зазвенело, будто жужжал настырный комар. Перед глазами потемнело, в ночи заблистали реденькие искорки, да и те гасли, гасли…

Огромным усилием заставила себя вынырнуть, с трудом проглотила тяжелый ком в гортани. Без всякой надежды спросила:

– А куда? Не сказал?

Вопрос глупый, вызванный отчаянием, откуда сенной девке знать, но та истово закивала, довольная:

– Как же, знаю! Как не знать!

– Куда? – не поверила Ольха.

– Он сказал своим, чтобы ехали в Киев, а он сам заедет на постоялый двор к Абраму. Там у него встреча с одним торговцем. Это на перекрестке дорог из Киева на Канев. Там еще рядом дорога на Урюпино. Корчма на прибыльном месте…

Ольха не поверила своей удаче:

– Это точно? Ты все расслышала верно?

– Клянусь, – сказала девка. – Он им три раза повторил. Тупые у него гридни, вот что скажу!

Стены замелькали по обе стороны, когда Ольха неслась обратно. Выскочив на крыльцо, ослепленная ярким светом, на мгновение растерянно остановилась, вцепившись в перила. Студен уже не вернется. Он уедет в Киев вслед за великим князем, а оттуда либо в свои земли, либо уйдет с войском куда-нибудь на кордоны. Ищи-свищи ветра в поле.