ИНГАНИ
Шрифт:
Это обозлило Канчугу.
– Ну вот что, понимаешь! Ты мне грубую мораль не читай. Хочешь – уходи! Я плот подгоню к берегу, – предложил Илья.
– Ты меня не любишь? – глухо спросила Инга.
– Зачем такой глупый вопрос? Любовь, когда все понятно…
Инга молча встала и пошла прочь на носовую секцию плота, где сидел Сусан.
Мы подплывали к подножью обрывистой сопки. Огромная отвесная скала проглотила солнце, и ее зубчатая в гольцах вершина засветилась, точно бронзовая… Мы сразу будто окунулись в родниковую прохладу. Здесь, под скалой, все стало как-то
Канчуга встал, заложил пальцы в рот и свистнул – в воздухе долго носился, постепенно угасая, тонкий режущий звук. Инга, сидевшая возле самой воды, даже не шелохнулась. Она свернулась в клубочек и казалась теперь совсем маленькой, ее змеистые волосы доставали до плота. Глядя на ее сгорбленную фигурку, я почти физически ощущал тяжесть горя, неожиданно навалившегося на нее. Мне хотелось помочь ей, но я понимал, что мои советы и даже разговоры с ней в эту минуту были совершенно неуместны.
Сразу за скалою река делала резкий поворот. Выплывая на быстрину, мы уже видели седые буруны пенистого переката, а там, дальше, огромный завал, из которого, словно черные кости, торчали во все стороны обломанные стволы деревьев. До нас доносился глухой угрожающий гул.
– Бери шесты! – крикнул Сусан.
Мы бросились к шестам. Инга подошла ко мне и сказала решительно:
– Идите на среднюю секцию к Канчуге. Я встану на корме. Я умею. – Она опустила шест в воду и отвернулась.
Делать нечего. Я уступил ей место у кормового весла и подошел к Канчуге. Мы встали с шестами наперевес метрах в десяти друг от друга и приготовились к схватке с рекой. Головная секция уже выходила на перекат, и Суляндзига, прыгая в засученных штанах, как кулик, бегал по плоту, отталкиваясь в нужном направлении, Канчуга стоял спокойно, отталкиваясь изредка, как бы нехотя.
– Перекат не страшно, вот завал… Слушай, как шумит! – говорил он, обращаясь ко мне.
Инга стояла, опершись на весло. В руках у нее шест. Ее щелевидные глаза смотрели поверх нас на завал. Чувствовалось по ее округлившимся широким ноздрям, по строго сдвинутым бровям, как она ждет его приближения. Перекат прошел, и Сусан закричал во все горло:
– Отбивай к правому берегу!
Мы налегли на шесты, но почему-то плот слушался плохо, корму заносило прямо к завалу.
– Инга! – испуганно крикнул Канчуга. – Куда гребешь? Не к тому берегу!
Я оглянулся на корму и увидел, как Инга сильно взбивает воду веслом, а весь наш плот медленно разворачивается и его тащит течением от спасительного берега.
– Что такое там? – кричал тревожно Сусан. – Шестом толкайте корму!
– Инга, брось весло, говорят! – крикнул Канчуга.
Инга взяла шест и яростно навалилась на него, отталкиваясь не к берегу, а к завалу. Плот выравнивало, и теперь было
– Куда ты толкаешь? – орал на Ингу Илья.
– Куда мне надо, – зло ответила Инга. – Поезжай теперь в город!
– Инга! Та! Убью!.. – Канчуга с шестом бросился на корму.
Инга подпустила его совсем близко, рассмеялась ему в лицо и с возгласом: «Лови!» – бросилась прямо в водоворот. Мы в ужасе застыли. До завала оставалось всего метров десять – пятнадцать, и казалось, участь пловца решена – сильное течение подхватит и затянет, запутает в корневищах, в сучьях погибших деревьев. В следующее мгновение раздался треск, всплески, уханье, и я еле устоял на ногах. Плот с ходу врезался в завал и застыл.
– Где Инга? Инга-а! – кричал Сусан и бежал к нам.
Инга вынырнула через минуту в стороне за завалом, откинула с лица растрепанные мокрые волосы и резкими размашистыми саженками поплыла к противоположному берегу. Мы молча смотрели, как она добиралась сначала вплавь, потом вброд, наконец вышла на отмель, хотела было выжать мокрый сарафан, но, тряхнув своими длинными, как плети, волосами, побежала в тайгу, оставляя на песчаной отмели глубокие следы. На нас она даже не посмотрела.
Сусан, лукаво улыбаясь, спросил Илью:
– По-твоему все вышло? А?
– Ну и черт с ней! Нужна она мне, – ответил Канчуга и выругался. – Сиди вот теперь тут.
Вода бурлила, клокотала возле плота и ревела довольным утробным ревом. Крупные шапки пены всплывали из-под пробковых тюков и ошалело крутились в водоворотах. Мы осмотрели плот. Некоторые бортовые тюки были сильно помяты при ударе, в некоторые глубоко впились острые коряги и ломаные бревна.
Сусан молча покуривал трубочку. Илья ругал Ингу:
– Ах ты длинноволосая злючка! До ночи теперь провозимся.
– Ругаться будем – до утра простоим. Надо работать, – сказал Сусан. – По частям надо разбирать и в протоку сводить отдельно.
Он принес пилу и топор, припасенные на случай, и мы взялись за дело. Я обрубал и подпиливал сучья и корневища, вонзившиеся в плот. Илья разбирал плот, развязывал проволочные жгуты, резал веревки, Сусан перегонял секции в мелкую заводь. Работали мы упорно, молчаливо, и только Илья чертыхался, поминая Ингу, когда крепкий проволочный жгут не поддавался его усилиям. Я хотя и досадовал на непредвиденную задержку в пути (кого мне беспокоить ночью в Олонге?), но Ингу не обвинял. Она рисковала своей жизнью.
Довязывали плот мы в маленьком затончике, почти на закате солнца… Небо еще только чуть золотилось на западе, когда вода в затончике стала краснеть, наливаться словно малиновым соком и наконец загорелась, засверкала брусничным глянцем. Возле прибрежного красноватого тальникового куста гулко ударил таймень.
– Сети с собой у тебя? – спросил Илья Сусана.
– Здесь.
– Давай закинем. Видишь, как играет?
Сусан посмотрел на противоположный берег. Там на песчаной косе четко виднелись следы Инги. В прибрежных талах будто мелькнул пестрый сарафан ее. Я решил, что мне почудилось. Не может быть, чтобы она сидела здесь до вечера!