Инга. Мир
Шрифт:
— Бери, Кузька, лопай, — в голосе Гордея была такая же забота.
Экие мы ему собачки, усмехнулась Инга, отдавая Кузьке кость. И снова приняла подсунутую кружку.
— Теперь вот пей, — разрешил дед.
Сам он ел яблоко, сидя напротив, уперев в стол локти, насекал зеленый глянец жалом сточенного ножа, и подхватив ломтик лезвием, отправлял в рот.
Инга выпила, оперлась на руку и стала разглядывать косматые седые пряди, торчащие за крупными ушами. Сказала собеседнику:
— Она такая. Прям, сирена. Или… ну эта… нифма. Нет, ним-фа. А там луна.
— Да я понял.
— Да? — удивилась Инга.
Но вспомнила, как пряталась за перевернутым топчаном и смотрела на серебристую воду. И на девушку, что танцевала Петру Скале. От щиколоток бежали по серебру зигзаги, потом нога поднималась, как-то так хитро, взметывались тонкие руки, складки съезжали к плечам. И потом…
— Да, — кивнула, соглашаясь с Гордеем. Как тут не понять, все понятно же. Танец, фаранж, вода, тихая музыка. Смутная фигура Петра у самой воды, сидит буддой. А поодаль, за его спиной, мужские фигуры, замотанные в покрывала. Только глаза блестят из-под складок, отражая луну.
— Если б я. Мужик бы, — с силой пожаловалась Гордею, — ха, я б тоже там блестела б. Еще бы. Глазами.
— Угу, — кивнул Гордей и захрустел яблоком.
— А где? — спохватилась Инга, поворачивая тяжелую голову.
— К утру придут, — успокоил старик, — Кузька! На!
Кузька умильно подскочил, огрызок исчез в освещенной лампочкой пасти.
— Жрет! — удивилась Инга, — яблок даже да?
— Та все он жрет, — согласился Гордей, — чисто саранча, — чаю что ли?
— Мне?
— Ну не Кузьке ж.
Гордей встал, поддергивая свои прозрачные трусы, и согнулся над замурзанной газовой плиткой. Инга откинулась к стене, моргая сонными глазами. Какой он. Наверное, если б Маугли, то такой был бы с него дед. Дед Маугли.
— Гордей?
— У?
— А я можно тебя… ну… сфото… — не сумела выговорить и засмеялась.
— Чего ж. Да. Завтра, как солнце будет. Или щас прям надо?
Она замотала головой и подняла руку, что-то там ею показав. Это было проще, чем говорить.
Старик снова сел, налил себе еще вина и выпил, разглядывая Ингу острыми небольшими глазами.
— А мужа чего не взяла? Или плохо живете?
— Я? А… да, я… А нету!
— Угу.
Он повертел на столе кружку. Инга вяло подумала, какой чай. Может, еще выпить. Или не надо уже.
— Не надо уже, — кивнул Гордей, и стал пытать дальше, — а чего горюешь? Этот царь блох тебе кто?
— Кто? — она расхохоталась, и Кузька тут же подскочил, готовно виляя хвостом.
— Ой. Ох-х. Повелитель мух который? Петр? Мне было, шестнадцать. влюблена была. У-у-у… Гордей, знаешь, как здорово, я была влюблена. Совсем же девчонка.
— Жалеешь теперя?
Она покачала головой и положила руку на косматую Кузькину башку. Вдруг стало как-то весело и смешно, над собой смешно. И как же славно, что сидит Гордей и хоть смотрит так, слишком
— Нет. Это счастье. Я была… горячая такая. Это же я была. Понимаешь? Не в книжке. Нигде. Просто — я. А любить, не, я его не люблю. Это, наверное, кризис. Женский. Была девочка, а пора уже, потому что возраст. Ну, плевать. Просто — все хорошо.
— Угу.
Она вскинула голову и стукнулась затылком. Засмеялась.
— Вы чего так глядите?
— Мы?
— Гордей, ты смотришь, мне неловко. Чего так вот?
Старик помолчал, потом оглянулся на шипение чайника. Протянул руку, выключил газ. И встал, вырастая из-за дощатого стола высоченной колонной, увенчанной старой головой в седых космах.
— Ну его, чай тот. Иди спать, Инга, — и вдруг добавил, не отводя пристального взгляда, — девочка…
Протянул ей руку. Инга подала свою, поднимаясь и покачиваясь. Все же странный он дед. Может, решил поухаживать? Живет тут, на песке, кругом каждое лето полуголые тетеньки. А она тут распелась, про свои кризисы и влюбленности. Да еще: мужа нет, мужа нет.
— Но я спать, — уточнила, выбираясь из-за стола и цепляясь ногами за деревянные ножки. Гордей кивнул, таща ее по тропинке. Поставил перед темнеющей будкой, сунул в руку что-то прохладное. Доложил, как днем:
— Клозет. Фонарик не утопи, новый.
И скрылся в ночном сумраке.
Выйдя из культурного огородного клозета, Инга постояла, раздумывая, идти ли умыться. Но стало ужасно лень и так хочется спать…
И, повесив фонарик на ручку двери, ощупью побрела в дальний угол за деревца. На четвереньках вползла в палатку, упала ничком, прижимаясь щекой к спальнику, кинутому поверх выданных Гордеем одеял. Дергая ногами, забралась внутрь целиком. Почти сразу заснула, на боку, подогнув коленки к груди и почему-то улыбаясь.
Танцующая избранная ей снилась, будто на склеенном куске пленки, повторялись и повторялись изящные движения стройных ног и изгибистых тонких рук, луна роняла светлые блики на копну вьющихся волос. И падало снова и снова в темную воду белое кисейное покрывало. Фаранж. Девушка, волосы, грудь, бедра. Фаранж. Петр. И группа неподвижных мужчин. Мужчин.
Сон останавливался, пережидая далекие ненастоящие голоса:
— Точно спит? А ты ее накормил хоть?
— Та спит, не тарахти.
— Хватит орать уже.
— Я не орю. Ору то есть. Димк…
— Ша, браты. Завтра…
— Я свет гашу?
— Где мобила? Колян? Ты куда…
— А ничо так эта, стриженая. Я ее с собой беру, завтра.
— Так. Все. Васек, гаси уже.
Избранная поворачивалась, откидывала голову так, что волосы закрывали всю спину, падая на маленькую светлую попу. И луна входила в огромные глаза. Оставалась там.
7
К утру Инге приснился Вивин ментоловый карандашик и, просыпаясь, она разлепила глаза на яркую, просвеченную жарким солнцем синеву шелковой стенки. Застонала, хватаясь за висок и ворочая в пересохшем рту сухой язык.