Иней
Шрифт:
Сердце едва заметно ощутило укол вины. Я неохотно коснулась босыми стопами холодного паркетного пола, чувствуя, как по дрожащему от озноба телу пробегает очередная волна мурашек. Слегка покачиваясь, поднялась с кровати и направилась к шкафу, чтобы достать оттуда свой шелковый халат молочного оттенка.
Коридор встретил меня привычным полумраком – почти таким же густым, как и днем, но гораздо более плотным. Перед глазами то и дело мелькали разноцветные точки, а свет от канделябра, хоть и тусклый, все равно больно бил по глазам, заставляя
Шорох моих мягких бежевых туфель без каблука едва слышно доносился отовсюду, отражаясь от массивных каменных стен. Один за другим портреты в золотых старинных рамах с бывшими правителями герцогства смотрели на меня, сверкая в янтарном свете, и моему сонному сознанию казалось, что аристократы, изображенные искусной кистью мастера, внимательно следят за каждым моим движением.
Я невольно поежилась от собственных мыслей.
Матушке тоже всегда становилось не по себе, когда она ходила по этим коридорам. А в особенности ночью, когда из-за спустившейся тишины казалось, что время словно остановилось и все существа вне его власти смотрели в эти секунды лишь на тебя одну.
Поэтому она постоянно брала с собой дополнительную свечу, создавая тем самым еще больше света вокруг себя.
Отец часто сердился на нее из-за таких вещей, называя их глупыми, детскими. Раздражался, говоря ей, чтобы она перестала вести себя, как ребенок.
Из-за тяжелого прошлого и не менее тяжелого детства в ее голове засело множество страхов, которые уже прочно укоренились там, но, несмотря на свою хрупкость, внутри она оставалась сильной женщиной, которая неустанно боролась с ними, каждую минуту, каждую секунду, снова и снова, и в конце концов побеждала.
Я гордилась своей матерью. Гордилась той пленной простолюдинкой из некогда павшего летнего герцогства Золотых Солнц, которая, подвергшись надругательству и впоследствии забеременев мной, не поддалась отчаянию, а сумела взять себя в руки: с помощью хитрости и внешней привлекательности доказать свою полезность главе семьи Кровавой Рябины, тем самым сохранив себе жизнь.
И сохранив жизнь мне.
Матушка…
Что-то почти неуловимое, давно забытое зашевелилось где-то глубоко внутри меня, заставив опешить.
Эта тоска по утраченному родителю казалась весьма странным чувством, если учесть, что моя матушка умерла, когда я была еще ребенком. Ведь прошло столько времени, и все грустные эмоции, которые я испытывала, слушая рассказы о ее жизни, о ней самой, произнесенные устами доброй пожилой экономки, которая очень любила ее и относилась к ней, как к родной дочери, должны были уже давно притупиться.
Как странно. Кажется, что между ребенком и родителем и впрямь существовала некая нерушимая связь на духовном уровне, связывающая их души.
За этими раздумьями я не сразу заметила, как дошла до гостиной, где порхали две крошечные бабочки, – одна ярко-желтая, другая насыщенно-красная, – освещая небольшую часть комнаты своим приглушенным светом. Каждый взмах их крыльев сопровождался почти неслышным серебряным звоном.
Мы часто использовали таких
По крайней мере, они никогда не выражали своего недовольства. А может, дело было в том, что они просто не могли этого сделать, даже несмотря на желание.
Почти пустой графин и два стакана уже ждали меня на столе, окруженном мягкими креслами. Я намеренно не пошла в столовую, не желая случайно встречаться с кем-то из поваров или, того хуже, с особо болтливой прислугой, и отправилась в гостиную, точно зная, что там найду чистую воду.
И, конечно же, не ошиблась.
Прохладная жидкость приятно потекла по пересохшему горлу, когда я принялась пить ее маленькими глотками, краем глаза наблюдая за дверным проемом. Одна из бабочек пролетела в нескольких сантиметрах от моего уха, тихонько шелестя крыльями.
Когда я возвращалась обратно в свои покои, в голове снова начали всплывать дурные воспоминания о недавнем неприятном разговоре с отцом. А также о бедной Луле, которая сейчас, вероятно, стояла на коленях и слезно умоляла герцога простить мое поведение, потому что я «не ведаю, что творю».
Я мысленно покачала головой и улыбнулась: сначала ее матушка прислуживала моей, а теперь, после смерти обеих, и сама Лула поступила на службу, причем с самого начала изъявила желание стать моей личной горничной. Я же оказалась только рада этому, ведь когда-то ее мать помогала нянчить меня, вечно неугомонного ребенка, что начинал плакать при малейшем шуме.
Сколько себя помню, Лула всегда оставалась на моей стороне, что бы я ни вытворяла. А несколько раз мне и вовсе доводилось случайным образом подслушать, как она заступалась за меня перед другими служанками, отважно отстаивая мою честь.
И я была ей искренне благодарна. Когда-нибудь мне непременно удастся отплатить ей за всю ту доброту, которую она сделала для меня и продолжает делать до сих пор.
Я поплотнее запахнула халат и ускорила шаг, чтобы скорее вернуться в теплые и желанные объятия постели, как вдруг увидела чей-то вытянутый силуэт на стене в конце коридора, резко очерченный в свете канделябров, а затем звук торопливых шагов, приближающихся в мою сторону.
Вскоре в поле зрения появилась неизвестная фигура в темном плаще с капюшоном на голове и, заметив меня, замерла на месте как вкопанная. Я тоже остановилась, насторожившись.
Кто это? Неужели какому-то вору удалось проникнуть во дворец? Но каким образом?
– Госпожа, вот Вы где!
Громкий шипящий шепот, донесшийся до моего слуха, сразу же развеял все сомнения: это была Лула.
– Лула? Почему ты так странно одета? Что-то случилось?
Ее туфли застучали по полу, когда она молниеносно сократила расстояние между нами. Взяв мои руки в свои, теплые и вспотевшие от волнения, она заглянула мне в лицо испуганными зелеными, но решительными глазами.