Индекс Франка
Шрифт:
– А в коридоре веселье продолжается, – сказал Лазарев. В перерыве между наркозами он вышел всё-таки нормально покурить. – У мамаши семейства, возможно, инфаркт. Я вызвал к ней сестричку от функционалов, ЭКГ сделать – так она мне плёнку показала. Я, конечно, не кардиолог, но тропониновый тест сразу заказал.
– Вызывайте из терапии вашего консультанта, – прокомментировал Кириллов. –
Алексей Петрович вышел в предоперационную. Платонов, в этот момент занимающийся ожоговыми ранами, машинально прислушался.
– …Да, у нас массовое поступление… Семья, три человека. И у мамаши ЭКГ нехорошая… Нет, я сам смотрел, глазом… Она меньше всех пострадала, что характерно. Придёшь? А кто придёт? А она вообще как?.. Нет, я понимаю, что у тебя, как и у меня, все врачи самые лучшие… Да, тропонин уже взяли. Это минут двадцать, наверное… Хорошо, ждём… Сейчас же это дело вполне легальное, – неожиданно сказал Лазарев, вернувшись в операционную. – Я имею в виду – самогон гнать.
– Вполне, – Виктор поднял вверх правую руку пациента, позволяя Лене забинтовать её. – Лишь бы не на продажу делали. Для себя.
– Я к тому, что даже магазины пооткрывали, где такое оборудование продаётся. Фирменное, заводское. Хочешь пиво сварить – пожалуйста! Хочешь самогон – да сколько угодно. Но нет – дедовский аппарат надо использовать.
Экономим – а потом всей семьёй в больницу заезжаем. Заканчиваете уже?
Москалёв помог Лене с другой рукой. Балашов перекрыл подачу газа, похлопал пациента по красным щекам.
– Мужчина, конечная! – сказал Виталий ему, наклонившись к голове. – Выходим. Я говорю – из наркоза выходим. Просыпаемся!
Тот сумел немного поднять правую руку, но она обессиленно упала обратно. Платонов взялся за ручки каталки, ногой снял тормоз и помог санитарке выехать в коридор через поворот в предоперационной, сложность которого легко определялась по сбитому в этому месте косяку двери и оторванному уголку плинтуса – при особой спешке порой не успевали притормозить, а однажды и вовсе разбили матовое стекло, после чего дверь
Когда они с Москалёвым и Балашовым поместили отца семейства самогонщиков – Олега Николаевича Мальцева (Виктор успел на стойке в реанимации увидеть его историю и прочитать имя) – в клинитрон, Платонов увидел через открытую дверь Полину. Она прошла по коридору в сторону их ординаторской – как всегда модельной походкой, на каблуках, держа в руке чехол с тонометром. Мамочки в коридоре, прогуливающиеся с детьми, подняли на неё головы и моментально стали поправлять причёски и халаты.
Виктор давно заметил, что, полежав в отделении пару недель, все мамы начинали ходить в каких-то замызганных футболках, забывая надевать под них бюстгальтеры, в бесформенных штанах или, наоборот, в шортах, совершенно не заботясь о том, как они при этом выглядят. А уж как обустраивались сами палаты – санитарки могли рассказывать об этом Лазареву часами, и без мата практически не обходилось. Вполне возможно, что именно так всё выглядело у них дома – и это, как казалось Виктору, было печально. Порой даже утомлённые жизнью бомжи, попадая к ним в отделение, не позволяли себе подобного, тщательно развешивая одежду на спинках кроватей и заправляя одеяло по струночке.
В такие моменты Платонов вспоминал госпиталь. Самая неприбранная, грязная, неаккуратная палата. Догадайтесь – какая? Ответ был всегда один – офицерская. Провода, ноутбуки, телевизоры, чайники, полный стол каких-то салатов, лапши, ни одной заправленной кровати, никакого режима, никакого уважения и внимания к словам медсестёр. Только «Не имеете права, не ваше дело, выйдите отсюда, мы тут сами разберёмся!» В такие моменты сёстры прибегали в ординаторскую – часто в слезах – и жаловались начальнику или Платонову. И они шли к офицерам и предлагали им взглянуть на солдатские палаты. Там – всё по ниточке заправлено и гладко; подушки пирамидками, стаканы с графином чуть ли не по разметке на скатерти стоят, полотенца висят по миллиметрам. А в офицерской обувь валяется везде, бутылки никуда не прячут, на спинках трусы висят с майками – санаторий!
Конец ознакомительного фрагмента.