Иначе жить не стоит
Шрифт:
— Бог-ды-хан! — закричал розовощекий молодой человек, явно довольный тем, что первым разгадал шараду.
Матвей Денисович тяжело поднялся и поклонился, поддерживая рукой привязанную на животе подушку. Его подведенные углем глаза скользнули по лицам зрителей и на миг застыли, наткнувшись на призывный взгляд Игоря. Матвей Денисович отвернулся от сына, обнял Галинку и медленно пошел за арку, а Игорь самым беспечным образом заговорил с пухлым молодым человеком, — некоторое время они болтали, не обращая внимания на сидящего между ними Пальку, пока Игорь
— Я тоже слышал о вас, — сказал Трунин. — Вы разработали проект подземной газификации угля. Это — замечательное дело. Я давно хотел узнать как следует… Мы с Александровым подумывали о подземной газификации нефти…
Через минуту Палька считал пухлого молодого человека самым симпатичным и умным из всех, кого встречал. Но тут ненаглядная позвала Трунина, назвав его Женечкой, и острое недоброжелательство опять шевельнулось в душе Пальки.
Русаковский и Александров внесли в комнату два подноса с закусками и вином. Никто никого не потчевал — гости сами подходили к столу, брали бутерброды, наливали себе вина. Палька с Игорем тоже подошли и натолкнулись на Липатова, который усилено прикладывался к рюмочке, чокаясь с Матвеем Денисовичем. На лице Матвея Денисовича еще держались остатки грима, подчеркивая немного косой разрез его глаз.
— Я тебя не сразу узнал, папа, — ласково сказал Игорь. — Чем это тебя намазали таким желтым?
Не глядя на сына, Матвеи Денисович ответил:
— Пастелью.
— Здорово получилось! — умоляющим тоном сказал Игорь.
— Здорово! — подхватил Палька, не зная, как помочь этим двум людям. — Прямо-таки настоящий богдыхан.
Он был искренен, так как никогда не видал богдыханов.
— А по этому случаю выпьем! — воскликнул Липатов, размахивая зажатой в руке бутылкой. — Выпьем за отца и сына, и вы выпейте друг за друга, честное слово!
У Игоря подрагивала рука, когда он брал рюмку. Матвей Денисович был спокоен, только глаза сощурились так, что остались две щелочки.
— Что ж пить за отца и сына, лучше уж за святого духа, — сказал он и с рюмкой в руке отошел к Татьяне Николаевне. — Ваше здоровье, милый дух этого дома!
Игорь поглядел на сутулую спину отца, залпом выпил вино и пошел из комнаты.
— Ну что ты скажешь… — огорченно пробормотал Липатов и налил себе еще вина.
— Смотри, старина, перебираешь, — предупредил Палька и заспешил к веселой группе, образовавшейся вокруг Татьяны Николаевны. Он мельком увидел, что Игорь в передней надевает пальто. Потом услышал, как хлопнула входная дверь. Но он был слишком увлечен своими чувствами, чтобы скорбеть о чужих.
Весь этот вечер его переполняло ощущение своей причастности к новому для него, удивительному миру столичных ученых, которые настолько знамениты, что охотно забывают о своей учености и позволяют дурачиться, как школьники.
В этом мире знаменитостей непринужденно вращалась Татьяна Николаевна. Очарование делало ее центром дружеского круга, возвышало ее
Палька смотрел на нее — и уже не верил, что та ночь в степи действительно была.
— Павел Кириллович, идите сюда!
Она потащила его за арку, в угол, где гримировались и переодевались. Там стоял полуголый Трунин — стоял, поеживаясь, и примерял боксерские перчатки.
— Раздевайтесь, сейчас вы изобразите бокс!
Палька испуганно отказывался, но рядом возник Русаковский.
— Отказываться у нас не принято. Вот вам перчатки.
Ненаглядная упорхнула в зал. Ей освободили кресло.
Она сидела там, как царица.
Трунин был весь пухленький и какой-то сдобный, с очень белой кожей. Рядом с ним Палька горделиво ощутил крепость своих мускулов и свой южный, непроходящий загар. Поймав загадочно-ласковый взгляд Татьяны Николаевны, он отчаянно смутился и от смущения воспринял свою роль вполне серьезно — ожесточенно нападал на Трунина, нанося ему увесистые удары.
Ненаглядная хохотала и хлопала в ладоши.
— Бокс! Бокс! — кричали зрители.
— Избиение младенца! — кричал Александров. — Караул, он убьет гордость нашего института!
Пока разгоряченный и довольный Палька одевался за спинкой кресла, началась следующая сцена, в которой участвовала Татьяна Николаевна. Чтобы не пропустить ее, Палька решил избавиться от галстука — черт с ним, разве его завяжешь без зеркала!
С размаху упав на колени перед Татьяной Николаевной, Илька Александров пылко объяснялся в любви. Ненаглядная лениво слушала, покусывая цветок, а потом со вздохом произнесла:
— И ты?! Ну почему вы все влюбляетесь? Вас же много, а я одна.
Ничего не скажешь, умеет придумывать для себя роли!
Целое было — бокситы. Палька не мог представить себе, как можно сыграть такое слово. Но Русаковский, Трунин и Александров уселись втроем вокруг столика и заговорили о производстве алюминия, о теории осадочного происхождения бокситовых залежей и о разных других теориях. Трунин запальчиво сказал:
— Дело не в теориях, а в том, чтобы наиболее рационально и прогрессивно…
— Довольно! Довольно! — мелодично закричала Татьяна Николаевна. — Сели на своего конька, теперь не остановишь!
— Бокситы! Бок-си-ты! — выкрикивали остальные.
А Пальке было жаль, что интересный разговор оборвался.
Часом позднее он набрел на ту же троицу, они сидели за аркой на скатанном ковре, среди разбросанных одежд и всяких предметов, использованных в шарадах. Вероятно, они начали убирать все это — и заговорились.
Палька уже слышал от Игоря, что Александров и Трунин недавно ездили на север консультировать алюминщиков и работников бокситных разработок и привезли оттуда какую-то идею, названную ими ОРАТ. Что это такое, Игорь не знал. Сейчас разговор шел именно об этом.