Иначе не выжить

Ковалев Анатолий Евгеньевич

– Сам.

– Я поеду с ним, Володя! – заявил Геннадий Сергеевич. – Он в таком состоянии может дров наломать!

– Ты останешься здесь, – тихим голосом приказал Мишкольц. – У Поликарпа сегодня не самый радостный день в году. Ты хочешь ему доставить радость? Я не могу рисковать моим помощником.

– А им? – Гена мотнул головой в сторону Федора.

– Во-первых, никто не просил Федю занимать деньги у Карпиди, – здраво рассуждал Мишкольц, – а долг, как известно, платежом красен. Во-вторых, Шалун обещал подстраховать.

– А

это разве не риск? – возразил Балуев. – Виталька может еще больше дров наломать! Ты что, его не знаешь?

– Мы с ним вчера обговорили все до мельчайших подробностей. Его ребята на рожон лезть не будут, но впечатление произведут.

Володя, как всегда, обезоружил, и Балуеву ничего не оставалось, как пойти на кухню и сварить всем кофе.

– Владимир Евгеньевич, – обратился к Мишкольцу Федор, воспользовавшись отсутствием Геннадия, – вы ничего не предприняли в отношении Насти?

Балуев просил его не приставать к шефу со всякими глупостями, но он не удержался.

– Мы не можем сейчас ничего предпринимать, – был ответ. – На текущий момент отношения с Питом Максимовских не сложились. Мы не имеем права ставить ему какие-либо условия.

Федор промолчал. Он не был посвящен в перипетии сильных мира сего. Он не знал, что помощником Пита на днях стала Светлана Кулибина, что она билась как рыба об лед, пытаясь договориться с Балуевым и Мишкольцем. Он и не подозревал, что отношения не сложились не из-за Криворотого, а из-за того, что тесто замесили на ревности и амбициях Балуева, на чистых помыслах Мишкольца, а потому и не выйдет общего пирога.

– Что ты собираешься делать с кассетой? – неожиданно поинтересовался Владимир Евгеньевич.

– Пока ничего, – соврал Федор.

– Не вздумай шантажировать Пита! Оторвет голову!

– Хорошо.

– Хорошо, что оторвет голову? – пошутил Миш-кольц. – Чем намерен заниматься дальше?

– Не решил еще.

– С нами не хочешь остаться? На тех же условиях. За полгода поднимешься так, что мать родная не узнает!

– Нет. Больше не хочу.

– Как знаешь.

Только сумасшедший мог отказаться от такого предложения. Мишкольц снова уткнулся в свой журнал, а Балуев наполнил гостиную ароматом вечного напитка.

– Я должен позвонить Поликарпу? – всполошился Федор.

– Не суетись! – Геннадий поставил перед ним чашку с кофе.

– Год назад я в точности обговорил с Карпиди дату, – напомнил Мишкольц. – Он тогда сказал, что будет ждать тебя до полуночи в своей резиденции на кладбище. Надеюсь, он помнит свои слова. Недаром именно сегодня вернулся в город. – Владимир Евгеньевич посмотрел на часы. – Половина одиннадцатого. Приедешь к нему в половине двенадцатого. Не надо показывать гробовщику, что мы слишком усердствуем.

– Но и медлить тоже опасно, – возразил Балуев. – В последнюю минуту Поликарп может выкинуть какой-нибудь фокус.

Это вполне в его духе.

На Федора было страшно смотреть. Последние дни вымотали его окончательно, превратили в ходячий манекен. Он похудел, осунулся, светлые живые глаза потонули в черных колодцах, отпечатках бессонницы, стали неподвижными.

Джентльмены плохо себе представляли, что на самом деле творится с парнем, отнеся все на счет волнения от предстоящей встречи с Поликарпом.

Правда, Геннадий Сергеевич догадывался об истинной причине таких изменений в облике Федора, но не придавал этому особого значения. Любится – перелюбится.

Кому-кому, а • ему-то известно, что такое любовь, что такое страсть. Просто он умеет держать себя в руках и не намерен выворачиваться наизнанку. Каждый человек судит о ближнем по собственному опыту, не подозревая, что у ближнего, может быть, все устроено иначе. Один всю жизнь идет на компромисс и даже получает от этого удовольствие, для другого компромисс – казнь о двух лошадях и двух телегах, которые раздирают его на части!

– Пора! – сделав последний глоток, подвел итог Геннадий.

– В самом деле, – подтвердил Мишкольц, отодвинув свою чашку.

– Я готов, – отозвался Федор, так и не прикоснувшись к напитку.

Ни слова больше не говоря, он взял с журнального столика саквояж и направился к выходу.

Мишкольц снова принялся листать журнал, а Геннадий прилип к окну.

– Сел в машину, – комментировал он, – выезжает со двора. В хвост ему пристроился синий «джип».

– Это Шалун, – не отрываясь от журнала, пояснил Владимир Евгеньевич.

– Все. Скрылись.

Балуев сунул в рот сигарету и отошел от окна. Его раздражала собственная безучастность на последнем, завершающем этапе дела, ради которого он потратил столько сил и времени. Но шеф был неумолим: «Вечно ты лезешь на рожон, как Чапай на боевом коне! Ты – мой помощник, а солидности в тебе ни на грош!» Геннадий напомнил, что ему всего двадцать восемь лет, а это не тот возраст, когда солидность – самое необходимое качество. И вообще, не настало ли время получить расчет? Разговор происходил незадолго до приезда Федора и оборвался на полуслове. Теперь, когда Балуев сел рядом и закурил, Володя спросил примиренческим тоном:

– Вы что, с Федей решили открыть собственное дело?

– Он выходит из игры? – сразу догадался Балуев.

– Да. Сегодня в полночь – он уже не наш человек.

– Ненормальный!

– А ты нормальный? Или это была шутка насчет твоей отставки?

– У меня по крайней мере есть деньги, чтобы обеспечить себе независимость.

– Так! – Мишкольц швырнул журнал на диван. – И что дальше?

– Ты хочешь знать все мои планы?

– Хотя бы на ближайшие полгода.

– Ладно, – согласился Геннадий. – Слушай, если это тебе интересно.