Имяхранитель
Шрифт:
– И все-таки, малыш, чем не угодил тебе Лео? – грубо перебивая, спросил Иван. – Спасовал в постели? Не смог более выдержать твоего буйного темперамента?
– Ты скверно воспитан, обломок, и непристоен без меры. Помни, с кем говоришь!
– Пока что я говорю с обезумевшим щенком, возомнившим о себе невесть что…
Иван из кожи вон лез, чтобы голос звучал с максимальным презрением. Он заметил, что оранжевая струя, текущая из небесного сосца, почти уже коснулась головы Валентина, и торопился вывести его из равновесия. Иметь дело с юнцом, отменно владеющим саблями (фехтовальная школа Киликийского кадетского корпуса имела самую блестящую
– …Подумать только, этот дивный мальчик – сын великого князя! – продолжал глумиться имяхранитель. – Молокосос! Способность к преображению еще не есть прямое доказательство высокого происхождения, запомни. Случалось мне встречать мерзкую, точно жаба, старуху-безымянную, умевшую превращаться в сногсшибательную девку с косой до земли. Мужчины теряли головы от одного ее взгляда. Представь, она извлекала прибыль из этого роскошного тела. Догадайся как. Так вот, даже в кульминационный миг… хм… общения она не орала, что принцесса крови. Так же и ты – никакой не сын Ромаса, а обычный уродец. Угомонись, дружочек, брось опасные железяки и беги под бабкино крылышко.
– Мой отец – Ромас, обломок. – Валентин накалялся все сильней. – Это бесспорно! Покойный гиссерв, – он пихнул «спрута» ногой, – разыскал верные доказательства. О регентстве мечтал, идиот. «Лучезарный Регл, сойдя из сердцевины мира, дарует нам перасский престол…» – кривляясь, передразнил он Лео и осатанело пнул тушу еще раз. – Мне дарует престол, мне, сволочь, а не нам!
– Похоже, ты такой же психопат, как твой честолюбец-папаша. И так же, как он, никогда не станешь императором. Потому что так же, как он, споткнешься на мне. Напряги ягодицы, деточка. – Иван опустил руку, как бы намереваясь расстегнуть пряжку ремня. – Сейчас я сдеру с тебя этот дешевый цыганский платок и отстегаю по голой попке.
– Попробуй, мразь! – крикнул с вызовом Валентин.
– Попробую, попробую, не переживай. Да, кстати, маленький ублюдок, – пренебрежительно обронил имяхранитель, – забыл сообщить. Логун-то жив. Приглашал меня на кувшин мадеры, когда у его первенца проклюнется первый зубик. И куда спешит старичок, ведь Роза еще не родила? Обидно, наверное, видеть возлюбленную с во-от таким пузом, надутым не тобою, а, сопляк? – Иван похабно подмигнул Валентину, после чего, присвистывая, выполнил бедрами череду ритмичных недвусмысленных движений.
И Валентин, наконец, сорвался. Зашипел, гневно сверкая очами, начал преображаться. Кожа посерела, под нею напряглись жесткие ремни мышц, плечи полезли вширь, ноги и руки – в длину. Он произвел танцующий шажок вперед, потянул сабли вверх (ласочьи рыльца остервенело вцепились в них зубами)… но вновь опомнился.
– Ты слишком хитер, обломок. Такой лис, если его вовремя не пустить на воротник, способен наделать множество бед. Поэтому сейчас ты будешь освежеван. Но не надейся на великую честь, потому что сделаю это не я…
…Их породила вода – набежала из-за спины Валентина, облекла его двумя могучими языками, вздыбилась.
Когда существа задвигались, возник дребезжащий перестук: должно быть, с таким звуком рассыпалось бы, в конце концов, здание, построенное из высохших кроличьих и куриных косточек. Передвигались они молниеносными рывками, с каждым последующим становясь все ближе.
Иван невозмутимо ждал, понимая, что никакие это не чудовища, а всего лишь игра его одурманенного сознания. Морок, обман. На самом деле это обычные люди. Лаймиты, юноши и девушки. Утомленные оргией, вдобавок. А значит, не слишком опасные. Как бы не покалечить, беспокоился он.
Первое существо подбежало, замерло, широко растопырив гнутые конечности, похожие на костяные пилы, и нанесло рубящий удар в колено имяхранителя. Иван играючи отшиб лапу дубинкой, высоко подпрыгнул, бросил свое тело на дальний край «крабьего» панциря, вбивая в землю.
«Надеюсь, я всего лишь сломал тебе ноги», – успел он выдохнуть виновато… а потом завертелось! Ничуть их не утомила оргия. И удары их, к счастью, пока только скользящие – от прямых Иван успевал увертываться, – были достаточно болезненны. Он все еще берег соперников, бил не в полную силу и исключительно по конечностям… но помилуйте, какая может быть бережность в такой свалке?
Обломок разметал их за минуту. Тут же возникли еще два чертовски проворных «краба», и у одного из них он отхватил-таки кусок: поймал пару лап, нацеленных в лицо, люто полоснул зубцами гребенок одной о другую. Упав наземь, загнутая крюком ребристая полая трубка обернулась большим пальцем ноги. Кажется, женским – на поломанном ногте виднелись следы розового лака. Рядом шлепнулся обагренный кровью широкий кухонный нож с волнистым лезвием.
Последний взмах дубинки – и «крабы» перестали представлять какую-либо опасность. Не теряя темпа, Иван двинулся к Валентину. Навстречу ему выстрелили из древесных стволов длинные коленчатые сучья – на конце каждого щерилась узкой пастью, полной зубов, ласочья морда. Сучья под дубинкой ломались с превеликой легкостью, но была их тьма, и разуметь связь нового видения с реальностью враз сделалось недосуг. Его жрали заживо, он яростно отбивался. Отшибленные головки маленьких хищников продолжали клацать зубами, и их приходилось топтать.
Все-таки он понемногу приближался к Валентину. И в какой-то момент, раздавив последнюю кусачую черепушку каблуком, оказался с ним лицом к лицу. Их разделяло не более трех шагов – дистанция неустойчивого равновесия. Переступить незримую черту означало это равновесие нарушить. На стороне Ивана было серьезное преимущество: Валентину для того, чтобы вступить в схватку, следовало сначала освободить клинки из смоляных наплывов. К тому же он снова вернул себе привычный облик (семижильный он, что ли? – поразился Иван), и опрокинуть, смять изнеженного юнца представлялось делом одной секунды. Имяхранитель совсем уже было собрался попотчевать его дубинкой в лоб, когда тончайшая медовая ниточка, стекающая с небесной пуповины, коснулась вздыбленных волос юного лаймита.