Имя твое
Шрифт:
– Чубарев первоклассный организатор промышленности, – сказал Брюханов. – Я лично никогда не рисковал давать ему какие-либо практические рекомендации в том, что он знает лучше меня.
– У тебя, конечно, Тихон Иванович, теперь иные горизонты, – не захотел понять его Лутаков. – А у меня он на загривке висит. Да если бы один он… Положение с семенным фондом хуже не придумаешь, почти половины не хватает. А спрос, разумеется, с меня. Вчера опять из Москвы звонят, нужно наскрести двадцать пять тысяч центнеров. Товарищи дорогие, говорю, помилуйте, мне же сеять нечем. – Лутаков махнул рукой. – Куда там…
– Будешь скрести? – спросил Брюханов.
– А
«Ого! – подумал Брюханов. – Вот это уже совершенно неизвестный мне Лутаков, замахивается на партийного деятеля большого масштаба… Ведь выколотит эти двадцать пять тысяч, потребуют еще столько же, опять выколотит… Удивительная способность у такого народа брать ниоткуда…»
– Ты, наверное, Тихон Иванович, не одобряешь меня, – сказал Лутаков.
– А тебе, Степан Антонович, лично мое одобрение нужно? – пожал плечами Брюханов. – Зачем?
– Зачем, зачем! Кто знает зачем? Иногда ведь хочется просто дружеской поддержки… Некоторые то горлодеры и в Москву ездят жаловаться, даже некоторые председатели колхозов. – Лутаков упорно глядел на свои руки, сцепленные на столе, методично крутя большими пальцами то в одну, то в другую сторону; намек был достаточно прозрачен. – Ездят, а что? Лутаков во всем виноват! Они, умники, не понимают, что с меня в десять раз больше спрос! – Лутаков опять потянулся к папиросам, но тут же точным, расчетливым движением оттолкнул ящичек от себя подальше. – Приходится с такими серьезно разговаривать, разъяснять, а то и наказывать… У каждого ведь свой воз и своя ответственность.
«А это еще один, уже совершенно новый Лутаков, – тщательно, с автоматической бесстрастностью зарегистрировал Брюханов. – Это он мне Митьку-партизана припечатал, предупреждает, чтобы не совал нос не в свои дела… А могут ли у коммуниста быть дела свои и не свои? – тут же подумал он. – Очевидно, с его точки зрения, могут… Интересно, чего он меня боится? Не совсем еще вжился в нашу структуру…»
– Прости, Степан Антонович, – Брюханов, сам того не желая, неуклонно вовлекался в какой-то ненужный базарный поединок, – что-то не по адресу ты окольный подкоп ведешь. Никто у меня в Москве не бывает, да и сам я почти в Москве на месте не сижу. Был у меня один Митька-партизан, председатель из Густищ, и тот забежал как старый боевой товарищ.
Лутаков поднял глаза на Брюханова: ну-ну, давай, давай, говорил его недоверчивый взгляд, знаем мы эти партизанские братания.
– И потом, Степан Антонович, почему это один коммунист не может зайти к другому и не высказать ему всего, что наболело на душе? – Брюханов уже отчаянно жалел, что согласился на встречу с Лутаковым, и продолжал разговор только из-за какой-то все больше закипавшей в нем внутренней злости. – Если ты будешь людей прижимать только за то, что они хотят разобраться в происходящем, так далеко не ушагаешь…
– Тихон Иванович! – досадливо поморщился Лутаков. – Я твой выученик, зачем же?
– А я раньше не замечал за тобой излишней подозрительности, прости за прямоту. – Брюханов уже собирался встать, попрощаться и уйти, но Лутаков в этот момент опять закурил, и Брюханов не удержался: – Не прошло двух-то часов… брось, – сказал он.
Все, очевидно, еще можно было обернуть в шутку, ну, встретились, ну, поговорили, обменялись парой скрытых колкостей, но у Лутакова, человека исполнительного
– Знаешь, Тихон Иванович, если говорить о принципиальности, – сказал он, стараясь не замечать явного недружелюбия со стороны собеседника, – я часто вспоминаю, как ты не пожалел своего лучшего дружка Захара Дерюгина, раз уж дело коснулось чести партии. Я вот себя часто спрашиваю, ну как бы Тихон Иванович поступил, будь его родственная ситуация именно такой, как теперь? Вы ведь теперь в тесном родстве… Тесть в плену побывал, да и не только в плену…
– А напрасно ты в луну целишься, Лутаков, – остановил его Брюханов, – ей-богу, не хочу держать тебя в неведении. Не по-товарищески, – он говорил с каменной любезностью в отвердевшем лице, и Лутаков тоже внутренне поджался. – Не заблуждайся, Степан Антонович, относительно меня, я с женой разошелся, и как раз на идейных основах… Вот приехал окончательно делить горшки…
– Ну, знаешь, Тихон Иванович, передергиваешь, понимаешь! – вскочил Лутаков и, покраснев крепкой шеей, стал вылавливать из ящика очередную папиросу. – Ты меня совершенно не так понял…
– Ну, если не так, прошу прощения, – встал и Брюханов. – Да дело не во мне и не в тебе, не в нас с тобой… Вот ты Дмитрия Волкова ломаешь, к Чубареву подбираешься… Все понятно, с тебя требуют хлеб, план, мясо… Вон ты с мясом как лихо разделался, в газете про тебя написали. Гусар! А где на следующий год мясо-то возьмешь? Может, солдатских вдов на мясо отправишь? Вот сейчас дополнительно двадцать пять тысяч центнеров выколотишь… Выколотишь! И еще столько же выколотишь, если потребуют,.. Можно? Можно! А вот то, что у людей из поколения в поколение душевный надлом накапливается от наших перегрузок, тебя это не волнует? У тебя власть огромная, только не забывай, с какой силой мы закручиваем пружину, с такой силой она и распрямится… Скажешь, иначе нельзя? А если можно? Кто над этим серьезно-то думал? Мы с тобой думали? А если тот же Дмитрий Волков, дай ему возможность, сумеет выворачиваться, и государство не обидит, и своих вдов к их нынешнему-то трудодню без какой-либо добавки не оставит?
Лутаков не успел ответить, дверь напористо распахнулась, и на пороге появился Чубарев, у него из за плеча растерянно выглянул помощник Лутакова и тут же бесшумно исчез, растворился, а Чубарев пошел прямо к Брюханову.
– Тихон Иванович! Не ожидал! Порадовали, – с широкой улыбкой пожал он ему руку, и Брюханов, наблюдая за лицом Лутакова, ясно вспомнил, сколько ему самому стоил Чубарев еще до войны, во время строительства моторного, и даже отчасти посочувствовал своему преемнику. Едва успев поздороваться, Чубарев размашисто прошел к сверкающему чистотой столу и, не сдерживаясь, шлепнул на стекло тяжелый портфель.
– Что же, товарищ Лутаков, – сказал он, опускаясь в кресло, – давайте вместе размышлять. Вот и Тихон Иванович здесь. Прекрасно! Прекрасно! – перехватил он движение Лутакова шагнуть к Брюханову и попрощаться. – Пусть поможет нам разобраться в наших делах…
– Олег Максимович!
– Нет, нет, нет, Степан Антонович! Категорически прошу! – Чубарев с эффектной картинностью наклонил массивную голову в полупоклоне.
– Ну, если у Тихона Ивановича явится желание…
– У Тихона Ивановича явится желание! Тихон Иванович, я вас очень прошу, – энергично кивнул Чубарев, – уделить нам пятнадцать минут своего дорогого времени, всего четверть часа…