Империя
Шрифт:
Путников, однако, совершенно не удивлял унылый вид местности. Один, среднего роста, черноволосый, худой, одетый в бархатный, облегающий камзол и короткий плащ. На голове красовался бархатный же берет с потрёпанным страусовым пером. Во всей одежде преобладали синие и красные цвета, сплетавшиеся в замысловатые узоры, только берет и сапоги были однотонно чёрные. Лицо всадника выражало полнейшее равнодушие ко всему миру. Оно имело правильные, аристократические черты, и казалось суровым и даже злым из-за старого шрама, рассекающего щёку у резко обрисованного рта.
Второй был полной противоположностью своему спутнику — грузный, с отдуловатым лицом, щеки на котором живописно подпрыгивали при каждом
Сопровождала их легковооружённая охрана числом около двадцати всадников.
В то время, когда путники подъезжали к замку, между ними происходил такой разговор (или, вернее, монолог):
— Дорогой мой друг, вся придворная магическая наука зиждется на постулате о постоянном числе, и новомодные теории шарлатанов — это просто откровенная чушь, исходящая от людей, желающих подорвать священное учение, и они-то и есть самые злостные еретики. По ним давно костёр плачет, нашего славного епископа! — Эти слова принадлежали толстяку (он же — лорд Оурбан, канцлер) и были сказаны с единственной целью — вытянуть из маршала Кронга хотя бы несколько фраз. Оурбан уважал старого вояку за ум и смелость, но в пути неразговорчивость спутника изрядно утомила любившего весёлое общество придворного. Более всего лорд Оурбан досадовал, что не взял в поездку своего шута.
— Да, кстати, вы слышали, сэра Рида обвинили в колдовстве, взяли под стражу, и сейчас он, скованный по рукам и ногам сидит в Монастырской башне. Наш король не хотел его ареста, но епископ настоял.
Кронг, звякнув ножнами меча о латы, обернулся к Оурбану, выжидающе и как-то особенно мрачно посмотрел на толстяка. Тот, захваченный новою темой, не заметил взгляда.
— Во дворце говорят: епископ дорвался до власти, будет свирепствовать, пока не выкорчует всю ересь. Вы слышали — среди дворянства существует организация «Чёрный ворон», в которую входят многие знатные вельможи, и наш святейший отец, преисполнен ярости, утверждает, что сведёт с плахой либо с костром любого, кто окажется замешан в этом деле. Воистину, безумные слова безумного человека, но!.. — Оурбан поднял палец. — Человека, в чьих руках сейчас большая власть. Боже, несчастный король вынужден был сдаться, когда епископ, обнаружив по доносу тайный документ организации (Кронг при этих словах изменился в лице) потребовал у него права брать в кандалы каждого, кто окажется причастен «Чёрному ворону».
— Что же было в документе, Оурбан? — спросил хриплым, низким голосом маршал.
— Этого я не знаю… — Лорд Оурбан намеревался объяснить Кронгу ещё кое-какие тонкости последних политических событий при дворе, но путники уже въезжали в замок, и зрелище, открывшееся им, заставило канцлера умолкнуть.
От дверей главной башни двигалась процессия. Впереди шествовала четверка юных пажей в тёмных, бархатных костюмах. Следом шли носильщики с закрытым, без окон, паланкином мышиного цвета, с золотым гербом на двери, изображавшим восьмиугольник и вписанную в него окружность. За паланкином шагали ещё двое пажей.
Процессия неспешно и величественно проплыла мимо почтительно посторонившихся путников к воротам замка. Маршал и канцлер долгое время стояли, не шевелясь, как будто заколдованные или парализованные ужасом. Ворота закрылись, а взгляды вельмож были прикованы к тому месту, где несколько минут назад плыла обитая рыхлым бархатом и кожей крыша паланкина, а теперь покоился массивный засов. Лишь когда лошади запереступали, замотали головами, норовя куснуть друг дружку, побледневший лорд Оурбан проявил первые признаки жизни, вздрогнул,
— Что могло привести ЕГО к нам?..
— Только бог может это знать, — проговорил Кронг в глубоком раздумье. И тут оба путника вздрогнули, а лорд Оурбан снова изменился в лице, покрылся испариной и затряс рыхлыми щеками.
— Боже, боже!.. Черт, проклятый щенок!
Причиной испуга стал грохот, раздавшийся где-то внутри замка, а двумя секундами позже из низенькой дверцы в стороне от главного входа стрелой вылетел мальчик-поварёнок, растрёпанный, взъерошенный — и со сдавленным смехом исчез за углом. Вслед за сорванцом в проёме показался сам повар, румяный толстяк с внушительной сковородкой в руке. Обругав мальчишку, он высморкался в передник и нырнул обратно. Наблюдавший за этой сценой лорд Оурбан бросил в сердцах:
— Чёрт возьми, теперь я буду шарахаться от каждого скрипа!
глава 2
Король обедал. Человек в летах, но ещё далеко не старый, коренастый, похожий на буйвола, с широким, смуглым лицом, он редко терял аппетит, и сейчас яства, в изобилии стеснившиеся на столе, исчезали в августейшем чреве так скоро, что человек непривычный к подобному зрелищу мог заподозрить некий обман зрения. Король, впрочем, успевал заниматься и множеством других дел. К примеру, когда свиная нога, брызгая соком и взбрыкивая всеми имеющимися в наличии суставами, попадала между его бульдожьими челюстями, король решал вопрос об удовлетворении ходатайства на постройку новых конюшен для будущих лошадей. Когда вино из полуведёрного кубка лилось в глотку — ухитрялся обсуждать расположение пороховых погребов во вновь возводимой башне. А едва рот получал возможность отдохнуть, заглатывая хрустящих, лоснящихся от жира перепелов, король хохотал над очередным анекдотом шута о том, как Гисбулт будет валяться здесь, у ног его величества, жалостным голосом моля о пощаде.
Нужно сказать, что и кони, и порох имели непосредственное отношение к предстоящему вскоре большому и радостному событию — войне с соседом, герцогом Гисбултом, который, будучи мерзавцем из мерзавцев, нагло заявил во всеуслышание о якобы ложных правах его величества на владение землями Гисбултов. Страна готовилась к празднику, и общий воинственный дух, как нигде, естественно, царил в самом королевском замке. Кроме короля за столом имели удовольствие присутствовать его мать, Агнет Корлианская, сын — наследник престола, а ныне герцог Торнский, его преосвященство епископ Бульони, а так же десяток мелких вассалов и придворных, и шут — любимец своего хозяина. Такое общество — если не считать пажей, прислуги, охраны — можно было застать в тот час в столовой зале замка. Само помещение блистало роскошью, но для людей знающих производило впечатление «сорочьего гнезда» — здесь в безвкусности были собраны богато инкрустированная золотом мебель, картины в тяжёлых рамах, бесчисленные канделябры и люстры, пол устилали ковры, а на потолке красовался громадных размеров герб его величества, сверкающий самоцветами и драгоценными металлами. Подобная же крикливость была присуща и одежде придворных.
Итак, король обедал и вёл важный государственный разговор, а вернее, вёл его святейший отец-епископ, говоривший с таким пылом, что, казалось, ещё чуть-чуть — и жаркое в блюдах начнёт подгорать, а вино в фужерах едва не закипало.
…-Особенно сейчас, ваше величество, сейчас, и как можно скорее надо покончить со всеми внутренними делами. Вы должны понять меня, я не в коей мере не хочу оттянуть то событие, которого мы все так ждём. Нет. Война будет, и очень скоро. Но. Но враг у нас самый главный кто?