Империя

Поворов Алексей Сергеевич

Луций презрительно смотрел на странного прохожего. Затем он медленно разжал его руки и молча отпихнул от себя. Мужчина пошатнулся, но сумел поймать равновесие и замер на широко расставленных ногах. Затем махнул рукой и жалобно всхлипнул.

– Да что ты понимаешь, сопляк?! Что ты вообще понимаешь в жизни? – сказал он и неуверенной походкой направился прочь.

Неравномерные звуки его шагов и заплетающиеся слова еще долго доносились до Луция, который с отвращением смотрел вслед удаляющемуся незнакомцу. Если бы он только знал, кто сейчас говорил с ним! Тогда бы все могло обернуться по-другому. Кто знает, добрался бы тогда старый Помпей в тот день до дома? Да и он сам не мог и предположить, что встретит сына того, кого так люто ненавидел и из зависти и ненависти к кому совершил то, о чем теперь, по всей видимости, страшно сожалел. Но судьба для каждого из них приготовила свой удел. Хотя, судьба ли?

Сворачивая в переулок, пьяный споткнулся о какой-то сверток, лежащий на углу улицы, и, ругнувшись, продолжил свой

нелегкий путь. Тем временем сверток зашевелился и привстал, обретая силуэт человека. Он поднялся, закутался в свое тряпье и медленно направился за Помпеем, сверкнув из-под капюшона зловещим кроваво-красным глазом.

Луций, ускоряя шаг, пробирался к выходу из города. Неожиданно его внимание привлек ритмичный шум, вначале неясный, но затем все более отчетливый. Он отражался эхом от фасадов домов, не давая определить его источник. Вскоре все прояснилось: из-за угла появились солдаты, они быстро спускались по лестнице стройной колонной. Солдат было девять: восемь новобранцев и старший по званию – командир. Луций остановился, чтобы пропустить патруль, но, проходя мимо него, начальник караула замедлил шаг и присмотрелся к юноше.

– Луций? – подходя к нему почти вплотную, спросил он. – Луций Корнелий?! И что мы тут делаем?! Почему не в лагере?!

В солдате Луций узнал Кассия. Да, сомнений быть не может: это он.

– Интересно, ну почему мне на вас так везет? – сквозь зубы еле слышно произнес Луций.

– Что ты сейчас сказал, сын отребья и предателя?! – сказал Кассий, и его солдаты немедленно окружили новобранца.

– Ничего! – выпрямившись в струнку и приняв позу, какую принято принимать при виде офицера, отчеканил тот.

Кассий улыбнулся. Он занимал должность опциона, то есть был правой рукой и заместителем своего друга Публия, который служил центурионом в лагере для новобранцев. И, как теперь было ясно, Публий рассказал Кассию о прибытии в лагерь Луция и его друзей. В общем-то, Луцию было все понятно уже тогда, когда они еще только узнали о том, кто будет их командиром. Теперь для полного счастья ему оставалось только попасться на глаза Клементию, чтобы уж наверняка их распяли на глазах у всего строя. А ведь эти красавцы сделают для этого все возможное. Они с радостью добили бы их еще тогда, в школе, или в том овраге, если бы не вмешался Марк. Теперь у них появился шанс поквитаться за свою обиду с теми, кого они презирали и считали недочеловеками из-за прошлого их отцов.

– Вот и правильно, что ничего! Что ж, пользуйся своим правом свободы до рассвета, выродок. Странно, что ты так далеко ушел от своего лагеря, но тем лучше для нас! – усмехнулся Кассий. – Ладно, пойдем, пускай гуляет. Судьба, я вижу, к нам благосклонна. Да! Мой обход заканчивается как раз под утро, и я приду посмотреть на тебя. Надеюсь, ты будешь на своем месте, – уже уходя, произнес он.

– Ну вот, – тихо произнес Луций, садясь на корточки. – Почему?! Почему?! Ну, почему же все это происходит со мной?! Почему этим тварям достается все, а мне ничего?! Богатенькие сынки! Испражнения своих бездарных родителей! Помер Силан – туда ему и дорога! Забрал бы с собой и своего выродка, так нет же! Хорошо жить за славой своих родителей: тут тебе и чины, и помощь всякая! Но ничего, ничего… Я еще покажу всему Риму, кем были наши отцы! Я еще добьюсь того, что обо мне заговорят как о равном. И тогда, тогда… – стиснув зубы до хруста и сжав кулаки, прошипел Луций, затем быстро встал и бегом побежал к Марку.

Помпей подошел к дому. Его жилище располагалось почти на самой окраине города в небольшом строении на первом этаже. Это все, на что он смог скопить после того, как его перевели на должность писаря и архивариуса. Много лет назад он шел по головам, чтобы стать начальником охраны, но ему на смену пришли более молодые и проворные, с большими связями, чем у него. И, как это часто бывает, его попросили. Попросили культурно и вежливо, так как он много лет был преданным и услужливым псом при той системе, которая его, в конце концов, и вытеснила на задворки госслужбы, кинув ему напоследок в виде подачки небольшое денежное довольствие, которого хватало лишь на то, чтобы не помереть с голоду. И хотя у Помпея был доступ к документам, он заведовал лишь тем крылом, где собирались маловажные жалобы и прошения. Ему пришлось тогда хорошо потрудиться, чтобы подделать бумаги. Для этого он воспользовался случаем, когда его прямой начальник передал ему на хранение ключи, а сам уехал на несколько дней по государственным делам в галльскую провинцию. Он понял в тот момент, что лучшего шанса у него не будет. Казалось, боги сами хотели, чтобы он отомстил Корнелию и той женщине, которая так и не нашла маленького уголка для него в своем сердце. А ведь он, Помпей, столько лет потратил на то, чтобы получить хорошую должность, столько людей оклеветал и погубил ради этого и столько времени убил на нее, непреступную, словно крепость афинян. И вот теперь все кончено.

Он неуверенно открыл калитку и ступил во двор. Собака, не признав его, начала лаять. Он непристойно выругался и швырнул в ее сторону какой-то кувшин, который разбился вдребезги. Пес, завизжав, спрятался в темноту, но шум разбудил соседку сверху, и она, высунувшись полураздетая в окно, стала бранить Помпея на чем свет стоит. Тот тоже обругал ее

и, шатаясь, ввалился к себе. С трудом ориентируясь в пространстве, архивариус зажег лампаду, достал кувшин вина и чашу и уселся за стол. Изрядно выпив, Помпей подпер голову рукой и начал плакать навзрыд, вспоминая Ливию, которую так любил и которой больше не было, причем по его же вине. Даже сейчас перед его глазами стояло лицо того солдата, который с радостной ухмылкой рассказывал ему о произошедшем. Рассказывал, сидя на скамье в госпитале, так, словно он получил рану в бою, а не от маленькой и беззащитной девчонки. Тогда, слушая его бахвальство, Помпей стоял, словно пьяный, и в голове его все кружилось и звенело. Да, он сам все это затеял и предполагал, чем все может закончиться, но даже не думал, что итогом станет убийство Ливии и ее детей. Он рассчитывал наказать гордячку за неприступность и надеялся, что уж тогда-то она приползет к нему за помощью, которую он ей великодушно окажет. Тогда-то он, милосердный Помпей, не даст ее семье погибнуть от голода и станет для нее защитой и опорой. Устранив Корнелия и его ничтожных дружков и отобрав все у Ливии, он хотел оказаться для женщины единственным шансом на спасение, но стал невольной причиной ее гибели. Он просчитался лишь в одном, когда подделывал бумаги: государственные преступники лишаются защиты государства, и солдаты вправе поступать с ними на свое усмотрение, если, конечно, нет особого приказа сверху. А такого приказа не было. Некий Марк Нерон поставил свою подпись лишь за семьи Корнелия, Ливерия и Кристиана, и их кровь не была пролита. Но никто не поручился за семью Ливии. Он хотел уничтожить их, а получилось все с точностью до наоборот. И когда Помпей глядел в радостное и бравое лицо того солдата, он хотел вцепиться ему в горло и придушить прямо на месте, но так и не осмелился пойти против системы. Именно за то он и ненавидел Корнелия, что тому хватало отваги самостоятельно принимать решения и брать ответственность на себя. Он же, Помпей, никогда не мог позволить себе такой роскоши. Пресмыкаясь перед начальством, он карабкался по служебной лестнице, подставляя других. Вот и сейчас он улыбнулся, скривив лицо и дергая глазом, и похвалил солдата за то, что они все правильно сделали и хорошо выполнили свою работу. А сам на подкосившихся ногах, не помня себя от горя, вышел из госпиталя и, завернув за угол, чтобы его никто не видел, разрыдался, словно мальчишка. Потом все было, как в тумане. Помнил хорошо он только то, как сломя голову мчался сюда, как встретил по дороге своего приятеля и узнал от него, что один из солдат попал в госпиталь, как надеялся, что его ранение было получено в схватке с бунтарем Корнелием. Лишь позже он узнал, что Пророк, действительно, не сдался без боя, и что все, на кого был написан донос, были схвачены и закованы в железо. Однако весть об этом не принесла ему ни радости, ни удовлетворения, на которые он так рассчитывал. Ему казалось, что даже здесь Корнелий обошел его. Обыграл, обставил и растоптал – теперь уже окончательно. Если бы он мог все вернуть назад, если бы только мог… Раз за разом перед его мысленным взором возникала та сцена, когда на лужайке возле чужого дома бегали и играли трое девчушек, а прекрасная, хотя уже и в годах, женщина выходила к ним и обнимала их. Тогда еще все можно было исправить, но единственное, что он сделал, это спрятался, спрятался за дерево, словно трус.

Помпей хотел налить себе еще вина, но, когда потянулся за кувшином, лампада погасла, а воздух неожиданно наполнился странной прохладой. Пошарив по столу, архивариус нащупал светильник и, держась за стену, направился к жаровне, которая тлела у входа, чтобы снова запалить фитиль. Вернувшись обратно, он вздрогнул от неожиданности и едва не выронил горящую лампаду из рук. За его столом сидел юноша, одетый в какое-то неприглядное тряпье. Он был немного горбат, а правый глаз его был красен, словно налит кровью, отчего на него было не очень приятно смотреть. Незнакомец, подергиваясь всем телом, произнес ломающимся голосом:

– Садись, Помпей, не бойся.

Старый солдат медленно, не сводя глаз с необычного посетителя, разместился напротив.

– Меня зовут Авера. Ты, наверное, об этом хотел спросить?

Помпей кивнул головой в знак согласия и поставил лампаду на стол. Но Авера отодвинул ее дальше от себя и ближе к своему собеседнику, проговорив:

– В последнее время я не очень люблю свет: он режет мне глаза. Темнота мне нравится куда больше, в ней все одинаковы. А днем… – юноша прикрыл веки и стал жадно нюхать воздух, словно пес, – днем от вас всех несет тщеславием и пафосом, вы все стремитесь покрасоваться друг перед другом, выставляя себя напоказ, как продажные девки. Сейчас большинство из вас спит, и от этого даже дышать становится легче, тогда как днем вы смердите своими грехами, словно клопы. Чувствуешь? Чувствуешь? – снова начал глубоко втягивать ноздрями воздух Авера.

Помпей, не понимая, что происходит, тоже попытался принюхаться вокруг себя, но, так ничего и не почуяв, вскоре снова уставился на своего гостя. Тот лишь улыбнулся на удивление ровной и белоснежной улыбкой.

– Конечно, ты ничего не чувствуешь. Как можно почувствовать вонь от самого себя?

– Кто ты такой?! И что ты делаешь у меня дома?! Убирайся, пока я тебе ноги не переломал! – не выдержав такой наглости от незваного гостя, повышенным тоном произнес Помпей, привставая за столом. На это Авера лишь ухмыльнулся и, снова передернувшись всем телом, тоже приподнялся.