Империя
Шрифт:
Наступило утро. Ливия, как и всегда, начала готовить завтрак для своих детей. Для всех, кроме Мартина, который теперь уже и дома-то не каждый день появлялся. Мартин вырос, и его вместе с друзьями на поруки взял некий человек по имени Марк. Она знала об этом богатом и довольно странном сенаторе совсем мало. Впрочем, знать многого она и не хотела – мать просто искренне радовалась за своего сына, и скупого факта, что у того все хорошо, ей было вполне достаточно. Ливию не могло не утешать, что после всего, что с ними произошло, Мартин наконец-то понемногу стал чувствовать в себе силы и обретать уверенность в завтрашнем дне. Она прекрасно понимала, что времени на завтрак у него и правда нет. Ливия на это и не обижалась, просто иногда скучала по сыну, ведь он был так похож на своего отца, которого давным-давно не стало. Иногда она плакала, так, чтобы ее никто не видел, потому что очень
«Слава богам, что нам воздалось за страдания. Спасибо за это чудесное утро. Спасибо за то, что мои дети живы, здоровы и рады каждому дню, проведенному вместе со мной», – подумала она и грустно улыбнулась из-за того, что нет с ней рядом ее любимого мужа.
Солнце только встало из-за горизонта. В сенате было не так людно, как это обычно бывает при заседаниях и обсуждениях государственных дел, но все же несколько человек сидели на своих местах, поднимавшихся в несколько рядов лесенкой по периметру зала. Сенаторы изучали бумаги, поступившие вчерашним вечером, и среди них были те, которые передал с гонцом Помпей. Они-то и заинтересовали в первую очередь двух служителей Фемиды. К этим отчетам были приложены документы, подтверждающие сокрытие налогов на протяжении достаточно долгого времени.
– Да уж, Помпей знает свое дело, все-таки старый конь борозды не портит. Глянь: докопался-таки до истины.
– А что это за умельцы, которые столько времени так искусно изловчались красть у нас за спиной, если верить Помпею и написанному здесь? – поинтересовался молодой сенатор у опытного коллеги по имени Ларгий, заседавшего здесь уже более двадцати лет.
– Ах, ты не в курсе, Адриан? Впрочем, ты же стал сенатором не так давно, а потому многого не знаешь... Но ты слышал, наверное, о предателях, которые бежали с остатками одного из трех легионов из лесов Германии? Это произошло еще при правлении светлейшего Октавиана Августа. Эту историю многие годы пытались похоронить вместе с умершими там, но острый меч трудно спрятать в мешке. Позор был настолько велик, что забыть о нем было непросто. Я помню, как Цезарь несколько месяцев горевал о том поражении и даже издал указ о выражении скорби по погибшим, а одновременно с ним издал другой, который уже касался тех, кто выжил и с позором бежал с места сражения. В гневе он объявил их вне закона и лишил всех почестей и привилегий. Тот указ был разработан одним сенатором по имени Марк Нерон. При его же участии великий Август принял решение о формировании некоего легиона, необычайно сильного и собранного из самых лучших воинов. Однако тот проект канул в небытие вместе со смертью императора. Теперь все иначе, ты в курсе: Тиберий снова прислушивается к этому хитрому, словно змей, человеку, и он уже восстановил распоряжение покойного Цезаря. Еще пару лет, и легион будет набран. Да, еще недавно были живы те, кто мог противостоять этому лису. Теперь... – показывая пальцем на бумаги, произнес сенатор. – Теперь никого не осталось. Скоро не останется и тех, кто сражался там, в лесах Германии. Вот о них-то и идет речь в этих документах. Только вот, что странно… – задумавшись, проговорил Ларгий.
– О чем вы?
– Да понимаешь, в этом перечне преступников есть и тот человек, на которого я в принципе бы никогда не подумал. Я знаю его уже очень давно, и он не раз приходил сюда с прошением о своих детях, чтобы мы реабилитировали хотя бы их. Он храбрый воин и честный человек. Хотя… Хотя предоставленные доказательства говорят об обратном.
– Вы думаете, Помпей, который не раз доказал свою преданность Риму, лжет? Мне не раз рассказывали о нем как о яростном патриоте и рьяном борце с врагами государства, да и сам я лично знаю его только с положительной стороны, – удивленно сказал Адриан.
– Это да, я ни в коем случае не обвиняю Помпея в клевете. Просто понимаешь, есть тут одно очень большое «но». Однажды за трапезой Помпей рассказывал мне историю про одного своего друга... Но я и подумать не мог, что он настолько принципиален и непоколебим, чтобы копать под того, кто ему по-своему дорог, –
– Ну и поделом им всем. Я, если честно, уважаю тех, кто может поставить долг службы и закон превыше личных отношений! Если бы все были мягкотелыми, я думаю, Рим не был бы так велик, каков он есть сейчас! Я это говорю потому, что покойный Силан был так же непоколебим и не поступился принципами и эмоциями ради того, чтобы выгородить предателя и бунтаря Терентия и его приспешников. И это несмотря на то, что Терентий был его другом: насколько мне известно, они знались почти с самого детства!
Сенатор со стажем посмотрел на молодого мудрым старческим взглядом и хотел было что-то сказать или даже возразить, но сдержался и только кивнул головой в знак согласия и опустил глаза. Немного поразмыслив, он снова перечитал написанное и тихо проговорил:
– Понимаешь, та история, которую он поведал мне за кружкой эля, касалась женщины. Ее звали Ливия, и он, как мог, добивался ее расположения, но так и не растопил ее сердце, поскольку она очень любила покойного мужа и была для Помпея неприступной крепостью. Это явно очень задевало его самолюбие, и я думаю, что Помпей просто решил таким образом отомстить ей. Причем отомстить очень сурово, ведь нынешний закон приравнивает ее саму и всю ее семью к преступникам. Это не то, что было раньше, до ужесточения законодательства.
– Что ты хочешь этим сказать? Что Помпей из-за этого специально решил донести на нее и заодно на других? Разделаться с ними под шумок? Получается, он умышленно подделал бумаги ради личной мести? То есть преданный всем сердцем своему государству и не раз награжденный за заслуги Помпей солгал ради какой-то там бабы?
– Я этого не говорил. Просто все это наводит на определенные размышления, а ошибаться в этом деле не хочется, ведь речь идет о жизни и судьбах не только взрослых людей, но и их детей. К тому же прошло слишком много времени, почему же только сейчас, судя по этим бумагам, все вскрылось? Тебе не кажется это странным? Сам пойми: мы тут не просто папирусы по стопкам раскладываем – за каждой такой грамотой стоит жизнь человека, а может, и не одна жизнь.
– Ну, тогда давай проигнорируем этот документ и тем самым станем предателями, которые поспособствовали укрывательству того преступления, которое Помпей здесь раскрыл. Тут два варианта: или мы, или они, и третьего не дано! Так что решать надо здесь и сейчас. Как ты там сказал? За этими бумагами стоят жизни? Ты прав, и это в том числе и наши жизни. Да не допустят боги, чтобы Помпей написал донос на то, что послал на рассмотрение важные бумаги, а мы с тобой почему-то не дали им ходу. И что тогда? У тебя ведь есть семья? Вот видишь, и у меня тоже, – недвусмысленно намекнул Адриан и пристально посмотрел на старого сенатора, пожирая его взглядом и давая понять, что если Ларгий даст слабину, то он не смолчит об этом. Ведь зачем государству на такой должности слишком сентиментальный и нерешительный человек? И пусть у него за плечами больше двадцати лет работы в сенате, молодой волк не упустит шанса избавиться от старого вожака, если тот проявит слабость. Уж он-то, Адриан, точно не побрезгует доносом, чтобы и Ларгия тоже наказали и приговорили к каре, как в свое время приговорили теперь уже бывшего сенатора Терентия. Пора уступать дорогу молодым и решительным: если ты не с нами, ты против нас!
Старик Ларгий прочел все это в глазах нагловатого юнца. Он понял, что тот не будет особо церемониться с ним из-за своего горячего нрава и что сенатор может умереть не в чистой, теплой постели, если сейчас не пойдет ему на встречу и не вынесет приговор этим несчастным. Бумаги, лежащие перед ними, оставалось только утвердить и отдать на подпись императору. Пристально смотря друг на друга и не отводя взгляда, два сенатора вели невидимую дуэль между здравым смыслом и мудростью с одной стороны и горячим нравом, смешанным с молодой и буйной кровью, с другой. Но Ларгий понимал, что проигрывает, проигрывает так, как всегда проигрывает старость молодости и напору. Он знал это по себе: раньше и он был таким же, как этот юнец, но теперь прыть и безрассудство ушли, уступив место опыту прожитых лет и здравому смыслу. Вот только кому теперь были нужны его мудрость и опыт?
– Что у вас здесь происходит? – проговорил подошедший к ним Келестин, заметив напряженность на лицах собеседников. Глядя на лежащие перед ними бумаги, ставшие причиной разногласий, он поинтересовался: – Интересно было бы узнать, что заставило вас так задуматься? Что это за проблема, из-за которой на вас обоих лица нет?
Сенаторы перевели на него свои испепеляющие взгляды. Они будто бы решали, кто первый скажет и не ошибется со сказанным. После непродолжительной паузы Келестин, не дождавшись ответа, нетерпеливо спросил: