Империя зла
Шрифт:
Швартовая бригада Балтийского морского пароходства перешвартовывала торговые суда, стоящие в Ленинградском морском порту с причала на причал. Когда работы не было, моряки отдыхали в здании Базы резерва пароходства, в помещениях швартовой бригады.
Иногда моряки играли в карты, тогда Гущин слышал интересный разговор представителей советских спецслужб, которые никак не могли его завербовать. Разговор вёлся языком Эзопа, точнее так, как вели его сто лет назад вязниковские и ковровские офени, мелочные торговцы из городов Вязники и Ковров Владимирской губернии. Мелочные советские
– Довыделывались! Довыё…лись! – для маскировки и матом говорил, слишком уж грамотный для должности боцмана, моряк Дроздов. – Нужно нечто весомое, а что сорока на хвосте принесла, не действует. Где же ты, весомый туз?
– Нужно повторять до бесконечности эту масть, – говорил Гаусс
Андрей кроя карту шестёркой пик. – Сыграем лучше в свинью, говори долго – свинья – захрюкает партнёр! Противника защиту надо пробить!
Все игры надо пробовать!
Шпион Федосеев объяснял Гущину, что информация, которую советские разведчики почерпнули из секретных дистанционных детекторов лжи, что
"сорока на хвосте принесла", эта компрометирующая информация на
Гущина почему-то не действует. Но советские разведчики будут прилагать все усилия, чтобы зазомбировать, или завербовать его, так как невербуемых людей нет, а есть плохие вербовщики.
– Что, разве в истории советских спецслужб не попадался ни один человек, которого спецслужбы не могли завербовать? – спрашивал тупой философ Гущин профессионального шпиона.
– Почему не попадался. Есть такой человек. Он и сейчас жив.
Владимир Павлович Эфроимсон. Неоднократно арестовывался НКВД. Сидел.
Но выпустили его всё-таки. Выпустили и написали на его досье:
"Вербовке не подлежит". Значить, есть такие люди, – разъяснял Михаил
Исаевич философу Гущину состояние вещей.
– И другие люди есть. Но система в СССР построена таким образом, что спецслужбы Советского союза будут наступать много раз на одни и те же грабли, – резюмировал Федосеев.
В швартовой бригаде Гущин, занимался мелким воровством. Это ему пояснил дед Лапа, когда узнал, что тот приносит в дом, то бутылку дефицитной в то время краски, то какой-нибудь для хозяйства крючок.
– Несун, ты зарабатываешь компромат в своё досье, – пояснял дед
Лапа.
Весной 1979 года Александр сдал-таки вступительные экзамены в морское училище. Разведчик Федосеев в этом году не получил от него никаких сведений, так как моряк заявил, что дед свихнулся на мелком воровстве и спецслужбах, на какой-то разведке, что ему, то есть
Александру хорошо в швартовой бригаде, он учится и никаких шпионов не видит. Осенью 1979 года Пенелопа и Александр удивительно быстро купили кооперативную квартиру N267 на юго-западе города, по адресу
Петергофское шоссе, дом 1933. В то далекое от нас время, купить на свои деньги квартиру мог не всякий советский человек, даже если у него были деньги. У четы Гущиных рос сын, которому
Телемах. В новой квартире с ними проживали родители Александра. В столь скорой покупке квартиры помог первый помощник капитана
Локотков, у которого однокашники были даже членами ЦК КПСС Латвии.
"Советская милиция", Гущину, как выяснил дед Лапа, единственному во всем доме, бесплатно установила блоки звуковой сигнализации. Сосед со второго этажа из квартиры N256 именем Олег поставил в квартире
Александра новые выключатели. Он просил за работу 15 рублей, но
Александр, напуганный детскими страхами, не отдал деньги. Житель квартиры N256 был очень доволен тем, что кодировка головного мозга действует.
Над четой Гущиных поселилась пара Бровковых. Михаил Бровков женился на дочери капитана порта Ленинград, товарища Поданева. Это была хорошая партия. Молодой доктор Бровков работал в свое время даже с хирургом Угловым, перед которым он не преклонялся и у которого, как шепотом сообщил он Гущину, были какие-то в душе грешки. Родителей Александра не хотели прописывать в Ленинграде, не хотели почему-то, чтобы мать жила с сыном. Много трудов было затрачено нашим героем, чтобы прописать отца и матушку к себе в трехкомнатную квартиру. В Большом доме КГБ, на Литейном проспекте, когда матушка морехода предъявляла паспорт и пенсионное удостоверение, сотрудник учреждения крикнул подчиненному,
– Что-то большая пенсия у Бунаковой, посмотри, не спекулянтка ли?
Долго, через юриста и через чиновника, который сидел в доме на улице Каляева, что недалеко от дома 4, что по Литейному проспекту, долго пришлось доказывать законность прописки Валентине Яковлевне
Овсюковой, старшему инспектору паспортного стола 54-го отделения милиции. Все-таки мореход прописал своих родителей к себе в дом.
После этого родителям предложили "быстрый кооператив" и через год они купили себе отдельную квартиру и покинули жилплощадь сына.
– Крепко в тебя вцепилось ГРУ, – смеялся над Гущиным дед Лапа, – ты местным грушникам подопытный один нужен, много народа в квартире им ни к чему!
В апреле 1980 года Гущин окончил среднее мореходное училище по специальности морское судовождение. 26 апреля ему был выдан диплом с отличием. Хотя мореход одолел трехгодичный курс училища всего за один год, с отличием его не назовешь, так как преддипломная практика по специальности техника судоводителя была оценена не на "пять", а на "четыре", и еще один-два предмета он пересдавал, чтобы получить по ним высший балл.
С Федосеевым Александр перестал встречаться, радовался будущей работе штурмана, вероятно история на этом и закончилась, если не одно обстоятельство. Матрос швартовой бригады Андрей Гаус предложил
Александру бежать с ним за границу, что расценивалось уголовным кодексом как измена родине со сроком наказания до 15 лет. Гущин сам нашел деда Лапу и рассказал о предложении Гауса, пояснил специфику работы в швартовой бригаде и заочной учебы в училище. Михаил Исаевич объяснил горе философу, что его продолжают пытаться завербовать.