Император
Шрифт:
В мастерской за работой он видел в Поллуксе только художника и радовался его кипучей, бьющей ключом энергии; но вне мастерской, в обществе людей невысокого положения, от которых он привык принимать благоговейное почтение, разговор и манера Поллукса ему казались неприличными, дерзкими и едва выносимыми.
В трактире этот могучий едок и питух, который, поддразнивая императора, приставал к нему, убеждая и его приналечь на еду, чтобы ничего не подарить хозяину, внушал Адриану отвращение.
Когда затем Адриан, расстроенный и тревожимый
Последние часы и для Поллукса прошли тоже в высшей степени неприятно.
Когда он, чтобы повидаться с Арсиноей, дошел до самого порога квартиры смотрителя, Керавн загородил ему дорогу и отослал назад с оскорбительными словами.
В зале муз он застал своего хозяина и вступил с ним в горячее пререкание, так как Папий, которому он снова объявил, что уходит от него, стал упрекать его в низкой неблагодарности и с гневом приказал ему тотчас отделить свои собственные инструменты от хозяйских, принести последние к нему и на будущее время держаться вдали как от его дома, так и от работ на Лохиаде.
При этом с обеих сторон были произнесены злые слова, и когда Поллукс после того пошел искать архитектора Понтия, чтобы поговорить с ним о своей будущности, то узнал, что Понтий недавно ушел и придет только на следующее утро.
После короткого раздумья он решил немедленно исполнить приказание Папия и собрать свои собственные инструменты.
Не замечая присутствия императора, он со злобой начал швырять молотки, стеки и резцы то в тот, то в другой сундук и при этом действовал так, как будто желал наказать эти невинные орудия за все неприятности, которые случились с ним самим.
Наконец ему бросился в глаза бюст Бальбиллы, вылепленный Адрианом.
Безобразная карикатура, над которой он вчера смеялся, сегодня возбудила в нем досаду.
Он пристально смотрел с минуту на бюст; кровь в нем закипела, он внезапно схватил с полки какой-то брус и ударил им в карикатуру с такой яростью, что глина разбилась вдребезги и осколки рассыпались далеко по мастерской.
Дикий шум за перегородкой художника заставил императора прервать свою ходьбу и посмотреть, что там творит художник.
Незамеченный, он оказался свидетелем этого разрушения. Он не остановил Поллукса, но брови его сдвинулись от гнева, синяя жила на лбу вздулась, и под его глазами образовались угрожающие складки.
Если бы этот великий мастер в искусстве управлять государством услыхал, что его называют плохим правителем, то это ему было бы легче перенести, чем видеть, как презирают его произведения.
Человек, уверенный в том, что совершил великое, смеется над порицанием; но кто не чувствует подобной уверенности, тот имеет основание бояться осуждения и легко воспламеняется ненавистью к любому, кто произнесет отрицательное
Адриан дрожал от гнева, и его кулак был сжат, когда он близко подошел к Поллуксу и спросил его сердитым голосом:
– Что это значит?
Ваятель посмотрел на императора и, поднимая брус для нового удара, ответил:
– Я уничтожаю эту рожу, потому что она сердит меня.
– Поди сюда! – вскричал император, сильной рукой схватил за пояс, которым был стянут хитон Поллукса, и потащил изумленного художника к его Урании, выхватил брус из его правой руки, ударом отрубил плечи у едва оконченной статуи и вскричал, передразнивая голос юноши:
– Я уничтожаю эту гадость, потому что она меня сердит!
У художника опустились руки.
Изумленный, раздраженный, он пристально посмотрел на разрушителя своего удачного произведения и закричал в лицо:
– Сумасшедший! Теперь довольно! Еще один удар, и ты познакомишься с моими кулаками!
Адриан холодно и резко засмеялся, бросил брус к ногам Поллукса и сказал:
– Приговор за приговор – это справедливо.
– Справедливо! – вскричал Поллукс вне себя. – Твоя жалкая пачкотня, которую мой косоглазый ученик сделал бы не хуже тебя, и это тело, созданное в торжественную минуту вдохновения! Стыдись! Но еще одно: ты не прикоснешься к моей Урании снова, иначе ты узнаешь…
– Что?
– Что в Александрии щадят седобородых только до тех пор, пока они этого заслуживают.
Адриан скрестил руки на груди, подошел к Поллуксу совсем близко и сказал:
– Осторожней, если жизнь тебе мила!
Поллукс отступил, и вдруг, точно пелена спала с его глаз: он вспомнил мраморную статую императора в Цезареуме в этой же позе. Архитектор Клавдий Венатор был Адриан, а не кто другой.
Молодой художник побледнел; он опустил голову и, поворачиваясь, чтобы уйти, сказал тихим голосом:
– Сильнейший всегда прав. Позволь мне уйти. Я не более как бедный художник, ты же нечто другое. Теперь я знаю, кто ты: ты император.
– Да, я император, – сказал Адриан, скрежеща зубами, – и если ты считаешь себя выше меня как художник, то я покажу тебе, кто из нас двоих воробей и кто орел.
– В твоей власти уничтожить меня, и я хочу…
– Единственный человек, который здесь имеет право хотеть, это я! – вскричал император. – И я хочу, чтобы ты больше не входил в этот дворец и не попадался мне на глаза, пока я здесь. Что сделать с твоей родней – об этом я подумаю. Ни слова больше! Вон, говорю я, и благодари богов, что к поступкам незрелых парней я бываю иногда снисходительнее, чем ты в своем настоящем приговоре. Ты имел дерзость осуждать произведение человека, который выше тебя, хотя знал, что он вылепил его в часы досуга, шутя, в два-три приема. Уходи! Мои рабы совсем разобьют твою статую, потому что она не заслуживает лучшей участи и также потому… как ты выразился? А, знаю – и потому что она меня сердит!