Император Траян

Князький Игорь Олегович

Таким образом, очевидно, что правление Траяна с самого начала выглядело безусловным благом для Римской державы. Очевидные перемены к лучшему могли заметить и ощутить, по сути, все слои населения Империи. Свободные слои, разумеется. Но в одной сфере никаких перемен не произошло. Ведь что Траян изменил в отношениях с сенатом по сравнению с Домицианом? Исключительно формы, жесты, поклоны — всё то, что льстило самолюбию сенаторов. Но что касательно самого объёма императорской власти, то он остался прежним, неприкосновенным. Даже прекращение политических преследований, показательная расправа с известными явными доносчиками — свидетельство её могущества и реальной неограниченности. Сенат получил от Траяна всё возможное уважение и доброжелательство, но ни крупицы реальной власти. Правда, будем справедливы, он на неё и не претендовал. «Patres conscripti», «отцы, внесённые в списки», то есть, римские сенаторы были счастливы тем, что им боле не грозят процессы «за оскорбление величия», нет конфискаций, не требуются разорительные завещания в пользу принцепса. Можно свободно вести речи, при прежних императорах опасные для

жизни, даже писать sine ira et studio — без гнева и пристрастия — о временах давнего и недавнего прошлого, не забывая восторгаться настоящим. А власть? В Империи уже сменилось несколько поколений сенаторов, смирившихся с сугубо декоративной ролью сената. Хотя и встречались ещё в их рядах те немногие, что тосковали по давним временам, когда сенат подлинно был Сенатом Римского Народа. Но то была лишь тоска по безвременно ушедшему… Потому искренне сенаторы восхищались столь милосердным принципатом, не претендуя ни на то большее. В сравнении со всеми без исключения предшественниками Траян действительно был наилучшим принцепсом, в чём «отцы отечества» реально убедились.

Образцовости Траяна как римского императора способствовала и его внешность. Вот одно занятное наблюдение историка: «Траян, первый испанский император, представлял собой классический образ героя. Желая следовать данному образцу, он точно так же, как Юлий Цезарь, Август и все остальные римские императоры до него, был чисто выбрит, коротко пострижен, а волосы носил, зачесав вперёд». [222] Другой автор, опираясь на скульптурные же портреты, увидел Траяна как «мощно сложенного человека, с толстой шеей, длинным носом и волосами, тяжёлой бахромой обрамляющими лицо». [223]

222

Бейкер Саймон. Древний Рим. Взлёт и падение империи. СПб., 2008, с. 307.

223

Стивен Дандо-Коллинз. Легионы Рима, с. 412.

Рассказ о том, в каких достойных делах воплощалось «дней Траяновых прекрасное начало» будет неполон, если не сообщить в нём о возвращении из ссылки философов. Домициан, следуя то ли примеру отца, то ли сам не жалуя мыслителей, неизбежно склонных к зловредному для властей вольнодумству, вновь разослал по окраинам государства или же просто подальше от Италии философов, ранее возвращённых в Рим его добродетельным братом Титом. Среди них был и знаменитый уроженец города Прусы в Вифинии Дион Хрисостом. Его ссылка оказалась, возможно, самой дальней, ибо он побывал даже на окраине античного мира — в Ольвии на берегах Днепра и Южного Буга. Собственно, изгнание его отменил ещё Нерва, но, оказавшись в Риме в 100 г. при Траяне мудрый философ именно его восславил как своего благодетеля, тем более, что Траян с почётом его принял. Благодарность Диона оказалась воистину «царской», ибо заключалась в написании и публикации четырёх речей — всего за свою долгую жизнь философ записал и издал их 79 — «О царской власти». В них нарисован облик идеального правителя, доброго и справедливого, коему сами боги, избрав его для правления, дали силу достойно выполнять свой долг перед государством.

Такой царь — воистину отец и благодетель тех, над кем он царствует. Особо подчёркнуто, что во власти ему помогает аристократия — лучшие люди государства. Такой вот замечательный образ Траяна и сенаторского сословия при нём.

Строго говоря, ничего оригинального в этом описании не было. Это традиционный эллинский со времён Аристотеля образ достойного царя при правильной форме правления монархии, чуждой проявлениям тирании. Важным представляется то, что Траян действительно в глазах огромной массы своих подданных таким выглядел. Да, собственно, таким, по сути, он и был, если смотреть на него глазами римлянина. Оценку эту стоит подкрепить словами из эпиграммы Марциала, дожившего до начальных лет правления Траяна и счастливого от осознания того, что ему ныне не нужно расхваливать господина и бога, то бишь, Домициана, а можно искренне воспеть нового правителя — Траяна:

«Здесь нет больше господина, а есть повелитель, Сенатор справедливый, как никто другой, Который со стигийского трона Снова призывает простую правду». [224]

Марциал именует Траяна «справедливым сенатором», ещё раз вспоминая о его полномочиях принцепса, председателя сената. Но далеко не все предшественники Траяна любили такие напоминания. Вспомним, как шут веселил Нерона такой фразой: «Я ненавижу тебя, Нерон, за то, что ты сенатор!»

224

Марциал. Эпиграммы. 10, 72.

Конечно, само правление Траяна не содержало никаких новых политических идей, не пыталось вводить какие-либо новые формы государственного управления. [225] Да и сам новый принцепс ни к чему такому не стремился. Он сделал главное: подарил римлянам такое правление, какое для них действительно было наилучшим. Причём сделал это честно, по убеждению. Несправедливо было бы усомниться в том, что его слова о желании быть таким принцепсом, коего он сам пожелал бы иметь, будучи подданным, были глубоко искренними. Он всей практикой своего правления слова эти подтверждал. Образцы правления из времён «двенадцати Цезарей», каковыми

мог руководствоваться Траян, достаточно очевидны. Это и опыт самого основателя принципата Августа, и первая половина правления Тиберия, когда отношения сената и императора были просто образцовыми. Дела Флавиев тоже во многом содержали позитивные начала, даже правление третьего из них, в годы которого так успешно возвысился Траян. Заветы Нервы, само собой, им никогда не были забыты.

225

Крист Карл. История времён римских императоров. Т. 1, с. 385.

Сам же Траян, как мы помним, наилучшим опытом правления в Империи полагал «золотое пятилетие Нерона» — 54–59 гг. Но это — опыт политики внутренней. В делах внешних Траяну предстояло воплотить в жизнь то, что не успел свершить остановленный предательскими ударами мечей и кинжалов заговорщиков Гай Юлий Цезарь. И дела эти оставались очень актуальными даже спустя почти полтораста лет. Ведь, разгроми Цезарь гето-дакийскую державу Буребисты, возможно, и не возникло бы на римских рубежах очевидно зловредное для Империи царство Децебала. Ну а главная мечта божественного Юлия — покорение Парфии — не могла не тревожить воображение императора-воина, каковым до мозга костей являлся Траян. У него уже был один славный титул — Германский. Он заслужил его своими ратными трудами на рейнской границе. Правда, такой же титул ранее носили императоры, к победам над германцами никакого отношения не имевшие: Калигула, Клавдий, Нерон, Вителлий. Парадоксально, Тиберий, успешней всех с германцами сражавшийся и границу Империи по Альбису (Эльбе) утвердивший, такого титула не имел! Тиберий, правда, был напрочь лишён тщеславия и похваляться своими воинскими достижениями не любил. [226] Этим он решительно отличался от всех, пожалуй, римских полководцев эпохи военного могущества Рима со времён Пунических войн. Траян, будучи военным человеком, что называется, до мозга костей, конечно же полагал победоносные завоевательные войны главной целью своего начавшегося правления. Опыт того же Тиберия и завещание божественного Августа, призывавшего римлян отказаться от дальнейших завоеваний, решительно не были для него примером для подражания и исполнения. «Войну он любил», — просто и ясно сообщает Дион Кассий. [227] Плиний Младший, правда, в своём «Панегирике», обращаясь к Траяну, уверял себя, римлян и самого императора в исключительно миролюбивом настрое нового правления: «Но тем более достойна восхваления твоя умеренность, что, не насыщаясь военной славой, ты любишь мир и те обстоятельства, что отец твой был удостоен триумфов, и что лавровая ветвь была посвящена Юпитеру Капитолийскому в день твоего усыновления, — всё это не является причиной, чтобы ты при всяком случае стремился к триумфам. Ты не боишься войн, но и не вызываешь их». [228]

226

Князький И. О. Тиберий. Третий Цезарь, второй Август. Спб., 2012, с. 99.

227

Дион Кассий. Римская история. LXVIII, 7 (5).

228

Плиний Младший. Панегирик императору Траяну. 16.

Сей идиллический портрет миролюбца-Траяна можно, конечно, объяснить тем, что написан он был в 100-ом году, когда на рубежах Империи царил мир, и новый принцепс пребывал в своём дворце на Палатине. Но, думается, он безнадёжно далёк от действительности. Само собой, Траян грядущих войн не боялся, но нелепо подозревать его в их нежелании. Здесь стоит обратиться к словам Аммиана Марцеллина. Сообщая, что император Юлиан (361–363 гг.) «воодушевлял своих солдат и тем, что постоянно клялся не тем, что ему было дорого, а величием своих начинаний: «Верно, как то, что я сокрушу персов», он указывает, что «Таким же образом, как рассказывают, имел обыкновение подтверждать свои слова Траян: «Верно, как то, что я увижу Дакию обращённой в провинцию», «Как то, что я по мосту перейду Истр (Дунай) и Евфрат». [229]

229

Аммиан Марцеллин. Римская история. XXIV, 3, 9.

Легко понять, что клятвы такого рода могли произноситься только до Дакийской и Парфянской кампаний Траяна. Так что стремился новый владыка Рима к большим завоевательным войнам. И образцом здесь для него, в чём нельзя усомниться, был Гай Юлий Цезарь. Траян в своих мечтах и планах устремлялся туда, куда путь ему указывал сам божественный Юлий.

К войне Траян готовился основательно, верно оценивая её серьёзность. Прежде всего, он резко усилил дисциплину и боевую подготовку в легионах.

«Как прекрасно, что дисциплину в лагерях, пошатнувшуюся и почти совсем упавшую, ты снова восстановил, преодолев пороки предшествующего поколения: лень, упрямство и нежелание повиноваться. Безопасно стало заслуживать уважение и любовь, и уже никто из вождей не боится больше ни того, что солдаты его любят, ни того, что не любят, а потому в равной мере уверенные, что не подвергнутся ни оскорблениям, ни льстивым восхвалениям, они усердствуют в трудах, участвуют в упражнениях, учатся действовать оружием, брать крепости, командовать людьми». [230]

230

Плиний Младший. Панегирик императору Траяну. 18.