Император Португальский
Шрифт:
Наверное, было естественно, что они стояли, пока им все еще казалось, что пароход виден. Но почему они не уходили и потом, это они навряд ли понимали и сами.
Может быть, дело было в том, что они боялись прийти домой и войти в опустевшую избу вдвоем.
«Теперь мне придется готовить еду только для него, — думала Катрина, — теперь только его придется ждать. Но что мне за дело до него? Он мог с таким же успехом тоже уехать. Ведь это девочка понимала его и его болтовню, а не я. Уж лучше было остаться одной».
«Мне было бы легче приходить домой со своим
Внезапно Ян вздрогнул. Он наклонился вперед и в изумлении опустился на колени. В его глазах зажглась новая жизнь, и все его лицо засветилось и засияло.
Взгляд его был прикован к воде, и Катрина не могла отделаться от мысли, что он видит там что-то удивительное, хотя она, стоя рядом, не может разглядеть ничего. Она не видела абсолютно ничего, кроме мелких серо-зеленых волн, в нескончаемой игре гонявшихся друг за другом по водной поверхности.
Ян подскочил к самому краю пристани и склонился к воде с таким выражением лица, какое было у него всегда, когда Клара Гулля шла ему навстречу и какое ему никогда не удавалось принять, когда он разговаривал с кем-нибудь другим.
Его рот приоткрылся, губы подрагивали, но до Катрины не долетало ни одного слова. Одна улыбка на его лице сменяла другую: так бывало, когда девочка шутила с ним.
— Ян, — сказала Катрина, — что это с тобой?
Он не ответил, а только сделал ей рукой знак, чтобы она замолчала.
Сразу вслед за этим он приподнялся, и было заметно, что он провожает взглядом нечто направляющееся вдаль по маленьким серым волнам, но что бы это могло быть?
Это нечто, казалось, быстро двигалось в том же направлении, куда только что ушел пароход. Вскоре Ян уже больше не стоял склонившись, а выпрямился и прикрыл рукой глаза, чтобы лучше видеть.
Так он стоял, пока, должно быть, смотреть стало не на что. Тогда он повернулся к Катрине. Он даже подошел к ней.
— Ты, может быть, ничего и не видела? — спросил он.
— А что тут было видеть, кроме озера и волн? — спросила она в ответ.
— Девочка приплывала на лодке, — сказал он, тут же понизив голос и перейдя на шепот. — Она одолжила лодку у капитана. Я видел на борту ту же надпись, что и на пароходе. Она сказала, что забыла кое-что, когда уезжала. Она кое о чем хотела поговорить с нами.
— Мой дорогой, ты и сам не знаешь, что говоришь! — сказала Катрина. — Если бы девочка возвращалась, я бы уж, верно, тоже видела ее.
— Помолчи, сейчас ты услышишь, что она хотела нам сказать! — все так же таинственно и торжественно прошептал Ян. — Так вот, она беспокоилась, как мы будем тут вдвоем. В прежние времена, сказала она, она ходила промеж нас, держа меня одной рукой, а тебя — другой, и все шло хорошо. Теперь же, когда она больше не соединяет нас, она прямо и не знает, что же будет. «Может быть, отец и мать будут жить теперь каждый сам по себе», — сказала она.
— Боже, неужели она могла такое подумать! — сказала Катрина.
— «И вот я вернулась, чтобы соединить ваши руки, и вы должны не разжимать их, а ради меня крепко держаться друг друга, пока я не вернусь и снова, как в прежние времена, не возьму вас за руки», — сказала она. Как только она произнесла это, она снова погребла прочь.
На некоторое время на пристани воцарилось молчание.
— Вот моя рука, — сказал Ян нетвердым голосом, будто был смущен и испуган. Он протянул руку, всегда сохранявшую удивительную мягкость, какой бы тяжелой работой он ни занимался. — Ведь это девочка так хотела, — добавил он.
— Да, а вот — моя, — сказала Катрина. — Я не понимаю, что ты там мог увидеть, но раз уж вы с девочкой хотите, чтобы мы держались вместе, то тогда этого хочу и я.
И потом уже всю дорогу до самой избы они шли, держась за руки.
ПИСЬМО
Прошло около двух недель с тех пор, как уехала Клара Гулля из Скрулюкки. Однажды днем Ян, отец ее, чинил изгородь пастбища возле самого леса. Пастбище было настолько близко к лесу, что он мог слышать, как шумят ели, и видеть, как глухарка ходит и клюет под деревьями, ведя за собой целый выводок птенцов.
Он уже почти покончил с работой, когда услышал громкий рев, доносившийся с горы. Рев был так ужасен, что он чуть было не испугался.
Он замер и прислушался, и вскоре рев послышался снова. Когда он донесся во второй раз, Ян понял, что бояться нечего. Напротив, наверняка это кто-то зовет на помощь.
Он отбросил прутья и колья и бросился через березовую рощу в черную еловую глушь. Ему не пришлось особенно далеко идти, прежде чем он увидал, в чем было дело. Здесь наверху было огромное гиблое болото, и все случилось именно так, как он и думал. Одна из коров хозяев Фаллы завязла в трясине.
Он сразу увидел, что это лучшая корова на скотном дворе, та, за которую Ларсу Гуннарссону предлагали двести риксдалеров.
Ее глубоко засосало в трясину, и она была так напугана, что лежала без движения и только изредка слабо мычала. Но он мог заметить, как она боролась поначалу. До самых рогов она была забрызгана грязью, и повсюду вокруг нее зеленые бугорки мха были ободраны.
Сперва она мычала с такой силой, что Яну казалось, что ее должно было быть слышно по всему Аскедаларна. Но никто, кроме него, не поднялся к болоту. Лишь только он понял, как обстоит дело, он, ни минуты не мешкая, помчался вниз к усадьбе за подмогой.
Работать пришлось очень долго. Надо было разложить по болоту доски и жерди и подсунуть под корову веревки, чтобы поднять ее. Когда они добрались до нее, она уже погрузилась по самую спину, и лишь ее голова торчала над трясиной.
Когда они наконец вытащили корову на твердую почву и доставили ее в Фаллу, им сообщили, что хозяйка приглашает всех, кто спасал корову, зайти на чашечку кофе.