Император для легиона
Шрифт:
– Нет, вы только послушайте его! – воскликнул капитан наемников после офицерского совета. – «Наши цели достигнуты, и все идет согласно намеченному плану». Где армия Ономагулоса и почему Дракс не разбил ее? Вот что он должен был написать, а не разглагольствовать, как чернильная крыса.
– Ты прав, – сердито поддержал его Сотэрик. – Дракс смазывает свой язык маслом каждый раз, когда начинает говорить. То же он делает со своим пером, прежде чем окунуть его в чернильницу.
Недовольство офицеров Марк отнес на счет зависти и ревности, которые те питали к Драксу, занимавшему более высокий пост, чем они сами. Из
– Разумеется, вы только прямые ребята, простые воины. То, что вы готовы были прошлым летом бросить Видессос на произвол судьбы, ничего общего с интригами не имеет.
У Аптранда хватило совести смутиться, но Сотэрик возразил:
– Если эти гнилые, разложившиеся имперцы не могут удержать своих наемников, чья в том вина? Наша? Клянусь Богом-Игроком, странно, что их Империя вообще до сих пор не развалилась!
Иногда Скаурус находил разглагольствования островитян о своей безупречности и разложении имперцев невыносимыми и с трудом переваривал все это.
– Не кажется ли тебе, что предательство является одним из проявлений разложения? – спросил он резко.
– Безусловно, – ответил Сотэрик. Аптранд, более догадливый, чем его заместитель, насторожился:
– Что ты имеешь в виду, говоря о «предательстве»?
– Только одно, – ответил Марк. – Гаврас знает, что мы встречались в конце осады, и ему известно, о чем мы говорили. Клянусь Фосом, ни один из римлян не проболтался. Если не считать Хелвис, о наших планах знали только четверо, и дальше нас этот секрет не ушел. Кое-кому из ваших людей не мешало бы подрезать не в меру длинный язык, иначе в один прекрасный день он может споткнуться об него.
– Невозможно! – воскликнул Сотэрик с юношеской горячностью. – Мы честные люди, зачем нам вести двойную игру?
Он гневно смотрел на мужа своей сестры, готовый пойти дальше обмена взаимными уверениями, но Аптранд остановил его, заговорив на островном диалекте. Марк уловил суть сказанного им: секреты, выданные случайно, могут причинить столько же бед, сколько и намеренное предательство. Сотэрик все еще плотно сжимал губы и кивнул в ответ на уговоры Аптранда с явной неохотой. Трибун был благодарен старшему намдалени: в отличие от Сотэрика, Аптранд понимал, что лишь немногие вещи абсолютны.
– Я не говорил об измене, мне только хотелось обратить ваше внимание на то, что вы так же далеки от совершенства, как и все прочие смертные, – примирительно сказал Марк.
– У тебя слишком грубый способ выражать мысли, – недовольно проворчал Сотэрик.
Вероятно, в чем-то он был прав, но трибун не жалел о том, что зацепил неимоверный эгоизм Сотэрика и его чувство собственной непогрешимости.
– Меня хочет видеть жрец? – спросил трибун у часового. – Это не Нейпос из Академии?
– Нет, какой-то монах в голубом плаще.
Заинтересованный, Марк последовал за легионером в казарму. Жрец, невзрачный человек неопределенного возраста с чисто выбритой головой, поклонился и передал ему маленький свиток, запечатанный голубой печатью патриарха.
– Особая литургия, посвященная празднованию победы Императора, состоится в Великом Храме в девять часов вечера. У меня также приглашение в храм для вашего старшего офицера.
– Для меня? – Гай Филипп дернул головой. – Нет, благодарю покорно, у меня есть дела, которыми я займусь
– Вы отказываетесь от приглашения Его Святейшества Патриарха? – поразился жрец.
– Ваш драгоценный патриарх даже не знает моего имени, – возразил Гай Филипп и сузил глаза. – Зачем же он пригласил меня? Может быть, Император попросил его об этом?
Жрец виновато развел руками.
– Гаврас всегда был о тебе очень высокого мнения, – сообщил Марк.
– Солдат оценит солдата, – пожал плечами Гай Филипп и сунул свиток за пояс. – Наверное, мне лучше пойти.
Отложив свое приглашение в сторону, Марк обратился к жрецу:
– Литургия празднования? В честь чего?
– В честь милосердного Фоса, – ответил жрец, поняв слова Скауруса буквально. – А теперь простите. Я должен передать еще несколько приглашений.
Он исчез, прежде чем Марк успел повторить свой вопрос о причинах праздника.
Римляне передали свои пропуска жрецу, стоявшему на вершине лестницы Великого Храма, и вошли внутрь. Великий Храм возвышался над всеми остальными зданиями Видессоса, но из-за своей тяжеловесности и покрытых обычной штукатуркой стен не производил особого впечатления на Скауруса, воспитанного в совсем других традициях. Он не поклонялся Фосу, редко посещал храм и иногда забывал о том, как великолепен этот интерьер. Попадая туда, Марк чувствовал себя перенесенным в другой, более чистый и добрый мир.
Великий Храм, построенный по принятым в Видессосе канонам, представлял собой закрытий куполом и окруженный рядами скамей зал. Над оформлением интерьера столь простой формы работал, без сомнения, гений, к услугам которого были неисчислимые богатства и разнообразнейшие материалы. Скамьи были выточены из черного, красного и сандалового дерева; колонны, облицованные агатом, золотом и серебром, отражались в полированных стенах, имитирующих небо Фоса со звездами, сделанными из полудрагоценных камней. Прелесть интерьера заключалась в том, что отдельные его элементы, каждый из которых сам по себе являлся уникальным, не затмевали и не умаляли друг друга, а были соединены умелой рукой мастера в великолепное целое. Вся эта роскошь служила тому, чтобы обратить человеческий глаз к куполу, казавшемуся невесомым, словно парящим над залом. Создавалось впечатление, что не камень, а столбы солнечного света поддерживают эту мощную конструкцию. Даже для такого упрямого атеиста, как Марк, храм этот был чем-то вроде рая Фоса, перенесенного на землю.
– Вот это я называю зданием, достойным Бога, – пробормотал Гай Филипп.
Он никогда прежде не был в Великом Храме и, несмотря на всю свою черствость, не мог остаться равнодушным при виде этого чуда. Сам Фос глядел на молящихся с высоты купола; обрамленные золотыми перегородками витражи светились в лучах солнца. Суровый и непреклонный видессианский бог, казалось, видел людей насквозь, взор его достигал самых отдаленных уголков храма и самых потаенных уголков человеческой души. От этого огненного взора, от слов, начертанных в книге, которую держал бог, не могло быть спасения. Никогда и нигде прежде Скаурус не видел такого истового изображения. Ни один видессианин, каким бы циничным он ни был, не мог сидеть спокойно под всевидящими очами Фоса. Для чужеземца, взглянувшего в них впервые, это было чем-то потрясающим, поражающим любое воображение.