Имидж старой девы
Шрифт:
С утра, по пути на работу, он заглянул на почту – и, что характерно, оказался прав: маленькую плоскую бандерольку ему прислал не Кирилл. Париж, названия улицы не разобрать, но отправителем оказалась женщина – какая-то Е. Д. Дворецкая.
Конвертик был хорошенький, пестренький, с бумажной изолирующей прокладкой, а внутри оказался еще один конверт – пластиковый, с пупырышками, предохраняющий от постороннего воздействия компьютерную дискету.
На почте играло радио. И, словно нарочно, звучала песня, старая-престарая, еще из тех времен, когда в моде было слово «романтика»:
Ну что, мой друг, свистишь?Мешает жить Париж?ТыБергер невольно засмеялся, сунул кассету в карман куртки и ринулся по улице Ошарской мимо ТЮЗа, вниз, вниз, через стадион «Водник» – на работу. Бежал, согнувшись от ледяного ветра – по-зимнему заворачивало! – и вспоминал, что там дальше, в этой песне. Что-то про Монмартр у костра и пляс Пигаль… Нет, не вспомнить!
Приветственно махнув «железному Генриху», который уже раскладывал газеты на своем столике, Бергер пробежал в свой кабинет, скинул куртку и, включив компьютер, вставил в процессор дискету.
Подумал: «Ну вот теперь посмотрим, стоит моя интуиция хоть чего-то, или я сугубо рациональный, умственный человек!»
Формат дискеты оказался txt, так что на первый вопрос интуиция Бергера ответила правильно.
Открыл тест и начал читать.
«Здравствуйте, уважаемый Александр Васильевич! Вы меня не знаете, мы с вами незнакомы. Меня зовут Катерина Дворецкая, я слышала о вас от двух своих знакомых – Виктора Сергеевича Малютина и Кирилла Туманова. Оба они о вас очень хорошо говорили, вы с ними обошлись как сугубо порядочный человек, и я подумала, что могу обратиться к вам с просьбой. Пожалуйста, когда из Парижа вернется Кирилл, расскажите ему о том, что здесь прочтете. Может быть, он все-таки сумеет меня понять и… простить.
История довольно длинная, поэтому вы наберитесь терпения, ладно? Одна просьба: прочтите все сразу до конца. Иначе… иначе все теряет смысл.
Итак. Я, Екатерина Дмитриевна Дворецкая, сознаюсь в непредумышленном убийстве Геннадия Валерьевича Симанычева. Ни Малютин, ни Шурик Кича вам не солгали – это действительно произошло совершенно случайно. Если бы он играл с нами по-честному, был бы и сейчас жив. Но он кинул нас один раз, деньги в карман положил, а обещанного не отдал. Поэтому во время второй встречи нервы мои были на пределе. И когда он начал меня лапать и болтать всякую чушь насчет того, что никогда не спал с двумя женщинами одновременно, я не выдержала – и брызнула в него из баллончика. Но я не знала, что у него аллергия на перец. Между прочим, это довольно распространенная аллергия, даже в истории Франции известны некоторые ее примеры. А впрочем, я отвлеклась.
Короче, Симанычев упал, я забрала дискету и ключи, и, оставив Шурика вызывать милицию и давать показания (мне не хотелось, чтобы труп валялся до утра), я понеслась к Симанычеву домой – стирать все файлы в его компьютере. Да, это сделала именно я – Малютин тут вообще ни при чем. Я уже не верила Симанычеву и хотела подстраховаться. В общем-то, все должно было пройти нормально, если бы в парк не занесло Кирилла. Я его знала – знала довольно хорошо, хотя мы не были знакомы. И даже его присутствие не представляло для нас особой опасности, но он зачем-то сказал, что видел ту женщину, которая была рядом с Симанычевым… То есть меня.
Тут я сделаю маленькое отступление. Помните, Малютин показывал вам список пассажиров, которые улетали в Париж в тот день, когда была устроена небезызвестная инсценировка в аэропорту? Вы заподозрили его в каком-то мошенничестве, потому что не нашли в списке имени Арины? Но этого имени быть не могло, потому что в Париж улетала Екатерина.
Пожалуй, нет. Понять и правда трудно… Но попробую объяснить.
Мои родители разошлись, когда я была совсем маленькая. Отца я не видела ни разу. Мне было лет семь, когда мама снова вышла замуж. Родилась Маришка – моя любимая младшая сестричка. Маришку любили все, в том числе и моя мама. А меня… как-то не очень. Я это ощущала каждый день своей жизни: равнодушие, нелюбовь, иногда ненависть. Спустя много времени я узнала, в чем дело. Оказывается, нас у матери родилось двое. Две сестры-близняшки. Одну она назвала Ариной, другую Катериной. И как-то так случилось, что Арину она любила больше, чем Катерину. Наверное, такое бывает. Мы были еще совсем маленькими, когда заболели болезнью Боткина. Очень тяжело. И Арина умерла. А я осталась жива.
Мне было года три, наверное, когда это произошло, поэтому я не помню ни сестру, ни эту болезнь. Но смерть Арины произвела на мать страшное впечатление. Она стала невыносимой сама, она сделала невыносимой жизнь отца – он ушел. Она измучила меня за то, что я осталась жива! Я в этом не виновата, я не виновата в смерти Арины, но думаю, у мамы было что-то вроде психического заболевания. Ведь она потеряла любимую дочь!.. В принципе, я могу ее понять. Простить? Не знаю… если бы не ее сестра Элеонора (я называла ее тетушка Элинор), у которой я фактически выросла, я вообще не знаю, что со мной стало бы. Может, я сошла бы с ума или покончила с собой, потому что думала: если меня ненавидит родная мать, значит, я недостойна жизни. И недостойна любви. Ничьей!
Элинор помогала мне, как могла, я ей всем на свете обязана, она меня почти вылечила от всех моих комплексов, кроме одного: я страшно боялась мужчин. То есть не то чтобы я кидалась от них с криком ужаса – нет, конечно. Просто я не верила, что могу кому-то понравиться. Я была уверена, что все они смеются надо мной, презирают меня. Честно говоря, лет до семнадцати я и в самом деле была сущая уродина: толстуха неповоротливая, замкнутая, угрюмая. Только и знала, что читала книжки, – и думала о том, как была бы счастлива мама, если бы в живых осталась Арина, и как умела бы эта Арина наслаждаться жизнью. Она красилась бы, она училась бы танцевать, она одевалась бы в самые короткие, обтягивающие платья, она запросто приглашала бы на «белый танец» самых красивых парней… да ей это и не понадобилось бы, у нее и самой не было бы отбоя от кавалеров! Если бы Арина осталась жива, то она раньше всех начала бы гулять с парнями, целоваться с ними, на ней не стояло бы клеймо: «Старая дева», как оно стояло на мне!
Я росла, я взрослела, мне хотелось того же, чего хочется всем молодым девушкам. Я хотела любить и быть любимой. Но… не могла, потому что не считала себя достойной любви.
И однажды я решила поиграть в Арину. На эту мысль натолкнула меня та же тетушка Элинор. Она прекрасно понимала, что я не смогу выбраться из своей скорлупы такой, какая я есть. И она позволила мне превратиться в Арину точно так же, как гусеница превращается в бабочку. Это очень точное сравнение, несмотря на то что в природе это происходит однажды, а я превращалась в Арину столько раз, сколько хотела. Благодаря тетушке Элинор у меня появились немалые деньги, я купила квартиру и там… там чувствовала себя Ариной на все сто! Отрывалась как могла! Пускалась во все тяжкие! Устраивала такие гулянки, что соседи иногда готовы были вызвать милицию. У меня появились друзья, любовники, у меня было все. И я им всем со смехом рассказывала про свою скучную, унылую сестру – старую деву, которую я презираю. Они презирали ее вместе со мной.