Имидж старой девы
Шрифт:
Бергер спохватился, что парень воспринял эти слова за издевку, и поспешил пояснить:
– Я вижу, что тратить время на биение себя в грудь и крики: «Я хороший, я и в самом деле независимый юрист!» – бессмысленно. Потому что я не пойму, в чем должен оправдываться. Поэтому есть такое предложение: поиграть в доверие. Вы поверите, что я именно тот, за кого себя выдаю, а главное, что нет у меня никаких киллеров и вашей крови я не жажду. Ну а я поверю всему, что вы мне расскажете. Что захотите рассказать, – уточнил он. – Садитесь, пожалуйста, садитесь.
Туманов не сел, а рухнул на стул. Глаза его как
– Ловите, да? – пробормотал Туманов. – Хотите выяснить, что я все-таки знаю? Разумно, хотя и запоздало. Ну, может, хоть теперь поймете, что совершенно ничего. Что зря напустили на меня этого вашего…
Теперь он безотчетным движением прижал руку к лицу. Значит, его и по лицу били. Ну да, нос распухший и щека желто-синеватая, еще не все побои сошли.
Бергер с нескрываемым сочувствием рассматривал синяк. И вдруг, словно эхо, в его голове отдались три слова – только три слова из тех, что недавно произнес Туманов.
«В парке убили», – сказал Туманов.
«В парке убили…»
– Ага, – воскликнул Бергер. – Так вот где я вас видел! Вспомнил наконец!
Из дневника Жизель де Лонгпре,
31 марта 1814 года, Мальмезон
Итак, это свершилось…
Мы ожидали этого – и боялись, что русские захотят скорой победы. Но бог заступился за нас. Этого не произошло!
С нашей стороны выслали парламентера. Пушки замолчали. Наступившая тишина была как вздох облегчения…
Все произошло только вчера, а сегодня, чудилось, весь Париж двинулся на бульвары, где надлежало проходить союзным войскам.
Мадам хотела получить известия из первых рук. Нам с Моршаном было приказано одеться попроще и смешаться с толпой. Чуть свет мы выехали в Париж, не желая хоть что-то пропустить из феерического и пугающего зрелища, которое ждало нас.
Мон Дье! Что же мы увидели! Балконы, окна террас были заполнены зрителями; все парижские жители нетерпеливо ожидали вступления иностранного войска, как если бы это были не захватчики, а освободители. Только тут я поняла, как обособленно мы живем в Мальмезоне, как далека жизнь нашей крохотной колонии от подлинной жизни страны. Вроде бы до нас доходят многочисленные слухи, Моршан беспрестанно курсирует между Мальмезоном и Парижем, мы читаем последние газеты, и даже сам князь Беневентский пытается держать нас в курсе всех последних событий. Но вот именно – событий, а не настроений! И только сейчас я впервые понимаю, что падение Наполеона – для Парижа вовсе не такая трагедия, как для Мальмезона и некоторых обитателей Тюильри. О, сколь непостоянна народная любовь! Они забыли прежнего кумира – они сияют улыбками навстречу северным варварам!..
Справедливости ради следует сказать, что пока завоеватели ведут себя как цивилизованные люди. Вот что мне удалось узнать, стоя в толпе.
На ранней заре русская конница, предводительствуемая великим князем Константином Павловичем, и гвардии союзных держав построились в колонны по дороге к Парижу. Русский император со своим штабом отправился в Панкенсо, куда прибыл и король прусский со своей свитой. Здесь победителей ожидали префекты
– Ни Франции, ни французам не воздам злом за зло. Один Наполеон мне враг…
Право, слова, достойные просвещенного государя! Сказать, впрочем, можно все. Посмотрим, как-то он подтвердит их делом!
Но продолжаю описывать сей невероятный, достопамятный день.
Оба государя, Александр и Вильгельм, в сопровождении князей и своих полководцев направились через парижские заставы к предместью Сен-Мартен. Казаки и гвардия возглавляли шествие. Граф Ларошфуко прибыл к союзным государям с белым бантом, предлагая себя в проводники русскому императору.
Около полудня все войска – конница и пехота, – отличавшиеся превосходной выправкой, предшествующие императорским свитам, вступили в город под звуки труб и военной музыки. При прохождении через предместья от чрезмерного стечения народа воинское шествие надолго замедлилось: казалось, в сем месте соединился весь Париж; никак нельзя было двинуться. Только в час дня союзное войско появилось на бульваре Пуссоньер.
Не стоит объяснять, что я смотрела на них без симпатии. Однако… не могла не проникнуться парадоксальностью момента! Парижские жители созерцали зрелище, которое долго еще не забудется в мире: они видели блестящую армию среди горожан, ничем не обеспокоенных; видели неприятельское войско, принятое как войско, возвратившееся в свое Отечество.
Боже мой, как приветствовал их народ! Все махал руками, кивал головами, все кричал:
– Да здравствует Александр, да здравствуют русские!
– Да здравствует Вильгельм! Да здравствует император Австрии!
– Да здравствует Людовик, да здравствует король!
Ага… это роялисты. Невольно оглядываюсь, словно ожидая увидеть главного выразителя их чаяний – князя Беневентского, – но не вижу его. Теперь нет смысла скрывать свои пристрастия, но, пожалуй, он счел ниже своего достоинства смешаться с народом. Затаился в доме, словно старый, хитрый лис в норе…
О господи, как же они орут! Прямо с ума сошли от этих русских!
– Покажите нам прекрасного, великодушного Александра! – кричали красивые женщины, цепляясь за упряжь офицерских коней, так что один из молодых воинов принужден был приостановиться, чтобы ответить учтиво:
– Сударыни, вон он, в зеленом мундире, рядом с прусским королем.
У него прекрасная французская речь! Недаром дама восхищена:
– Но, сударь, вас можно принять и за француза.
– Много чести, мадам. Я этого не стою, – улыбнулся русский, но дама снова во все горло закричала:
– Да здравствует Александр! Да здравствуют русские, герои севера!
Тем временем царь остановился у Елисейских Полей, и Триумфальная арка, этот символ славы Бонапарта, смиренно изготовилась принять его.
О, какое счастье, что здесь нет Мадам! Не стану рассказывать ей о том, как победители стояли у Триумфальной арки, как волны народные трепетали, колыхались, бились вокруг русского императора. Он более всех из государей союзных держав привлекал восторженное внимание. И стар, и млад, и простолюдин, и первостепенный парижский житель – всяк норовил схватить царя за руку, за колени, за одежду, хотя бы за стремя, чтобы снова и снова воскликнуть: