Имена
Шрифт:
Ужаснувшись такому факту, Генка подумал о нежных материнских руках, разомлел было, но вдруг с ужасом осознал, что забыл не только имя матери, но и ее саму! Вот это случай! А в каком городе он жил, где учился, с кем дружил? Тоже не помнит? Да! Так что же осталось в генкиной памяти? О себе только одно: он – Геннадий Кабанов.
Нет! Еще воспоминание о каком-то военкоме, которому пришлось «отклюжить» сумму, достаточную для прокорма целой роты…
Покопавшись еще немного в мыслях, Генка пришел к выводу, что он прекрасно ощущает свой возраст – двадцать пять лет. А вот дата рождения в голову не
Кабанов поднес к лицу обе ладони и сжал их в кулаки. Странное дело – в мозгу мгновенно возникло ощущение рифленых мотоциклетных рукояток, требовательно впившихся в бугорки мышц. Он распрямил пальцы, и они тут же послали в голову импульс, связанный с огромным количеством движений. В отличие от самого Генки – пальцы его помнили все.
Они помнили клавиши компьютера и экран смартфона. Они знали, как откупорить бутылку пива и держать вилку с ножом. Они помнили даже горячую нежность обнаженного женского тела. Но последнее относилось не только к пальцам!
Генка резко сел и поставил ноги на пол. Холод тут же вцепился в ступни его ног, и женское тело вынужденно проехало куда-то далеко – туда, где не нужно было помнить о нем. Он опять улегся на лавку и продолжил думать.
Ну, хорошо. Вот он (двадцатипятилетний амнезийный парень) лежит в каком-то странном вагоне на лавке и едет неизвестно куда. А почему? А зачем? А что вообще происходит в мире? Кстати – в каком?
А размер ноги у него сорок второй. И мужское достоинство длиной шестнадцать с половиной сантиметров. Не густо, конечно, но и не мало. И что теперь со всеми этими знаниями делать? Солить их? Главное – больше ничего существенного. Следовательно, должно хватить. Для чего? Для жизни.
Да-да. Именно для жизни. И знание о мужском достоинстве главная штука на свете?! Вот о родителях ничего помнить не нужно, а о мужском достоинстве – пожалуйста. Ну просто необходимо! Особенно, что оно длиной не только шестнадцать сантиметров, но еще и с половиной!..
Взгляд Генки уперся в серый листок, прикрепленный к одной из стенок вагона. Он своим цветом лишь немного отличался от цвета пластика, которым было облицовано помещение, и потому не был обнаружен при первом осмотре.
Кабанов встал, подошел к листку и прочел следующее: «Ругательные слова не употреблять! По стенкам и двери не стучать! На пол не плевать! Туалетом пользоваться аккуратно!»
Никакого туалета в вагоне не было и в помине.
– Твою мать! – воскликнул Генка и прибавил матерное слово.
Ничего не произошло.
– Хрень понапишут всякую, – проворчал Генка, направляясь к лавке. – Ни черта не понятно!
Раздался легкий треск, и звук тут же перерос в жужжание. Генка, замерев на месте, оглянулся и увидел, как от лампы отделился голубоватый круглый комочек величиной с теннисный мяч, который сначала повис в воздухе, а затем медленно поплыл к нему. Комочек этот не внушал никакого доверия, поскольку внутри него происходили жуткие вещи: мерцали маленькие молнии и плясали искры.
Генка запрыгнул на лавку и, выставив вперед руки,
– Э! Что за дьявольские шутки?!
От лампы отделился еще один шар и поплыл вслед за первым, который тем временем уже приблизился к Генке на расстояние вытянутой руки.
Кабанов, резко спрятав руки за спину, крикнул:
– Стоямба! Я все понял! Чертыхаться запрещено!
От светильника мгновенно оторвался третий шар и поплыл вслед за вторым.
– Да я вообще молчу! – истерически проверещал Генка.
Крик ему не помог. Первый шар коснулся правого плеча нарушителя словесного регламента и раздался негромкий, но мощный взрыв. Генку швырнуло с лавки. Следом прогремело еще два взрыва, и тело богохульника дважды подбросило и опустило на железный пол.
Когда развеялся дым (оказалось, в потолке имелась автоматически срабатывавшая вентиляция), Генка обнаружил себя лежащим на спине. Только пол теперь был не холодным, а очень горячим, потому что нещадно жег задницу. Кабанов вскочил и взгромоздился на лавку.
Воняло паленой шерстью. Проведя рукой по волосам, Генка понял, что они превратились в вертикально стоящую щетину. Голова и туловище болели, а руки и ноги дрожали. Но никаких повреждений на теле не было!
– Мать-перемать! – хрипло произнес Генка, недобро косясь на светильник.
Ничего плохого не случилось.
– Ага! – воскликнул Кабанов. – Понял! Матом ругайся – сколько хочешь. А богохульство запрещено.
В лампе зашипело, но ничего из нее не вылезло. И здесь поезд, плавно замедлив ход, остановился. Генка, пожав плечами, тупо уставился на дверь.
*
За дверью было шумно. Там кто-то гремел железом и кричал. Из плафона начали выстреливаться синие шары, но опасности для Генки они не представляли, так как подлетали к двери и с военной четкостью выстраивались под потолком в ровные ряды. Кабанов с интересом наблюдал за ними и считал. Насчитав штук двадцать, он сбился. Но шары уже перестали вылетать из плафона. Видимо, их количество было кем-то рассчитано заранее.
Замок щелкнул, дверь поехала в сторону, открывая широкий проем. В вагон сразу же ворвалась масса звуков и запахов, основными из которых были лязг металла и удушающая вонь гари. Клуб желтого тумана стоял за дверью и Генка сквозь него ничего не видел, зато слышал прекрасно.
Сотни мужских глоток орали на разные лады. Слов было не разобрать, но вопли выражали различные чувства. Кто-то кричал от боли, кто-то от радости, а некоторые рулады можно было расценить как песенные вокальные потуги. Все это складывалось в невообразимую звуковую какофонию, от которой кожа Генки покрылась мурашками.
Туман слегка всколыхнулся, и в проеме двери возникла поясная фигура человека. Видимо, пол был значительно выше перрона, потому что фигура, приблизившись, уперлась животом в порог вагона.
Генка увидел перед собой патлато-бородатого мужика, одетого в грязную и рваную майку-алкоголичку неопределенного цвета. Лямки майки провисли, и ворот ее обнажал жирную волосатую грудь. Во что была наряжена нижняя часть тела мужика – взглядом не определялось, но Генка интуитивно пришел к выводу: вряд ли в какую-нибудь приличную одежду.