Имаго
Шрифт:
Вертинский хохотнул:
– Ты об этом с таким удовольствием? Сам ты не садист?
Эдуард заколебался, пугливо взглянул на меня, что-то я все время молчу, только слушаю, в самом деле, не пора ли переходить в стан этих сексменьшинств, как раньше перешел в предыдущие, но еще раз посмотрел на наши морды, ответил с двусмысленной улыбкой:
– Садист есть в каждом, почитайте Фрейда… Добавлю, в каждом из нас! Так что не зарекайтесь. Я считаю, что нельзя мешать людям получать им свои удовольствия. Конечно, если это не нарушает общественный порядок, не создает пробки на улицах, не ведет
Вертинский напомнил:
– Но они нередко приносят в жертву и младенцев!
Эдуард поморщился.
– Вы уверены, что это садомазохисты? Может быть, все же члены сатанинского культа?.. А как вы считаете?
Он обращался напрямую ко мне. Я ответил с полнейшим спокойствием, хотя внутри моего котла уже кипело:
– Сатанинские культы тоже разрешены. Наша православная церковь что-то повякала слабо, но власти выдали лицензии, зарегистрировали, так что все путем… Вообще-то я тоже считаю, что надо убрать последние преграды на пути человека к свободе.
Эдуард расплылся в улыбке, тем более что Вертинский не нашелся, что возразить мне, только пожал плечами. Когда мы вышли на улицу и уже двигались через улочку эсэмщиков к моей машине одни, он спросил сердито:
– Ты это чего? В самом деле так думаешь?
– В самом, – ответил я. – Пусть рухнут все плотины разом. Пусть обыватель захлебнется в собственном дерьме.
Он посмотрел на меня искоса.
– Жестокий ты человек.
– Я?
– Не замечал?
Я ответил искренне:
– Нет, абсолютно.
Он вздохнул:
– А я давно заметил. И не мог понять, как такая жестокость… или жесткость уживается с твоей, как бы мягче сказать, одаренностью. Ведь ты был надеждой и гордостью нашей профессуры!.. И когда ты вдруг все бросил, ушел… Это был для всех шок.
Я сказал с неловкостью:
– Да я вроде бы и сейчас не голодаю.
– Я знаю, – ответил он с горечью. – Доходили слухи, что ты перепробовал и лингвистику… правда, что искал Универсальный язык, который решит все проблемы?.. и социологию, и математическую символику, и еще кучу странных вещей. Везде преуспел, в деньгах не нуждаешься, хотя мог бы стать миллиардером… но в юриспруденции ты мог ты стать Номером Первым!.. Эх, ладно. Что у тебя? На красный свет снова попер или юсовца сбил?
– Нужна консультация, – ответил я туманно.
Он сыто расхохотался.
– Не по юридическим ли аспектам нового учения?
Я уставился с испугом и удивлением.
– А ты откуда знаешь?
– Да щас все их ваяют, – ответил он хладнокровно. – Время такое… Когда все хорошо, все прут вперед с песнями, как щас в Юсе. Когда хреново – останавливаются и непонимающе щелкают по сторонам хлебалами. Когда совсем хреново – начинают думать. А когда уж совсем, как в России, тогда начинают продумывать… так сказать, неэкономические выходы из кризиса.
Я переспросил:
– Неэкономические? Уже и термин такой есть?
Он отмахнулся:
– Да это я прям щас придумал. Я ж юрист!.. Я те что хошь придумаю. Вот только выход так просто не придумаешь, увы. Я вот сперва даже на церковь подумал, дескать, самый удобный для нее повод появиться и спасти, вытащить, повести за собой с факелом в длани,
– Хреново быть юристом, – сказал я. – Чересчур трезвые люди.
– Ты же был юристом!
– Это было давно, – ответил я. – В каком-то смутном или мутном детстве. Хотя ты прав… когда Иудея оказалась под римским сапогом, а все восстания были утоплены в крови, по всем дорогам косяками поперли сотни лохматых пророков, каждый проповедовал свой неэкономический и невоенный выход из кризиса.
«Форд» распахнул перед нами двери, Вертинский удивленно покрутил головой, на фиг такие добавочные сервомоторы, даже сел с опаской, будто в зубоврачебное кресло. Я включил зажигание, мы выехали на дорогу, Вертинский сказал мрачно:
– Уже понятно, что США будут уничтожены. Уничтожение началось, дальше пойдет, как лавина. Козе понятно, что в нашем изнеженном мире преимущество получает та формация, назовите ее народом, религией или чем хотите, члены которой в большей степени готовы отказываться от изнеженности. Которые могут больше перенести трудностей. У который есть Цель. Как ты понимаешь, жить хорошо и с максимумом удобств – это не та цель, с которой можно победить. Тем более людей, которые намерены идти к Богу.
– К Богу?
Он отмахнулся.
– Да назови этого Бога, как желаешь: коммунизм, царство Божье, четвертый рейх, Талибан…
– Наука, – подсказал я с ехидной улыбочкой.
– Наука, – согласился он серьезно. – А что?.. Допустим, у тебя… нет, я такое даже допускать не хочу, давай предположим, что у кого-то злокачественная опухоль, в просторечии – рак, осталось жить три года, а ученые обещают, что вот-вот отыщут вакцину против всех видов этой гадости. Разве этот кто-то не станет молиться на науку? Не станет желать ей успеха?.. Если от его голоса будет зависеть: куда отдать миллиард бюджетных долларов – на закупку оборудования для онкологического Центра или на постройку новой фабрики по производству особо влажной губной помады?
Я сказал поощряюще:
– А от этого всего один коротенький шажок до того… кому отдать свой собственный кровный рубль: на развитие науки или на эту вашу губную фабрику.
Вертинский запротестовал:
– Это не моя!
– Точно? – усомнился я. – А я слышал…
– Брешут, – сказал Вертинский. – Я так и не купил ту фабрику. Слишком заломили… Так что я все еще за науку. Но только, знаешь ли…
Он запнулся. Я сказал грубо:
– Ну-ну, телись.
– Фабрика губной помады… вот она. Я сразу вижу, когда она на женских губах.