Имаджика

Баркер Клайв

– Хочешь? – спросил он.

Ей не хотелось, пока она не увидела, с какой жадностью пожирает он коричневую массу. Его аппетит подействовал заразительно, и она решила последовать его примеру. Мусс оказался сладким и жирным.

– Вкусно? – спросил он.

– Порочно, – ответила она. – Так что же заставило тебя передумать?

– Насчет чего?

– Ты же хотел спрятаться.

– Жизнь слишком коротка, – сказал он, снова поднося ко рту пальцы с муссом. – Кроме того, я ведь тебе только что сказал: я знал, что увижу тебя здесь.

– Ты теперь к тому же умеешь читать мысли?

– Боже

мой, как вкусно! – сказал он, и улыбка его показалась ей еще более шоколадной, чем его зубы. Утонченный денди, который несколько минут назад появился в саду, теперь превратился в прожорливого мальчишку.

– У тебя весь рот в шоколаде, – сказала она.

– Хочешь умыть меня своими поцелуями? – спросил он.

– Да, – сказала она, не видя смысла скрывать свои чувства. Секреты и так принесли им в прошлом достаточно вреда.

– Тогда почему мы до сих пор здесь? – спросил он.

– Клейн никогда не простит нам, если мы уйдем. Вечеринка устроена в твою честь.

– Мы уйдем, а они тут пока поговорят о нас, – сказал он, ставя на место посудину с муссом и вытирая рот тыльной стороной руки. – Собственно говоря, им это даже больше понравится. Давай уйдем прямо сейчас, пока нас не заметили. Мы тут с тобой теряем время, а могли бы...

– ...уже давно заняться любовью.

– А я думал, это я читаю чужие мысли... – сказал он.

Когда они открыли парадную дверь, Юдит услышала, как Клейн зовет их из сада, и ее охватило чувство вины. Но оно тут же исчезло, стоило ей вспомнить о том, какое самодовольное выражение заметила она у него на лице, когда Миляга возник на пороге, и все актеры для задуманного им фарса оказались в сборе. Угрызения совести уступили место раздражению, она громко хлопнула дверью, чтобы он наверняка услышал.

3

Как только они добрались до квартиры, Юдит распахнула все окна, чтобы впустить в комнаты легкий ветерок, который, несмотря на то, что уже стемнело, еще нес с собой тепло. Разумеется, он нес с собой и новости с улицы, но ничего важного в них не было: неизбежное гудение сирен, джаз, доносившийся из клуба на углу (там окна тоже были открыты). Исполнив свое намерение, она села на кровать рядом с Милягой. Настало время для разговора, в котором не будет ничего, кроме правды.

– Не думала я, что все так обернется, – сказала она. – Здесь. Вдвоем.

– Но ты рада этому?

– Да, я рада, – сказала она, после паузы. – Такое чувство, что так и должно было случиться.

– Хорошо, – сказал он в ответ. – Я тоже чувствую, что все это совершенно естественно.

Он обнял ее и, запустив пальцы в ее густые волосы, стал нежно массировать кожу ее черепа. Она глубоко вздохнула.

– Тебе нравится? – спросил он.

– Да, нравится.

– Хочешь, я расскажу тебе, что я чувствую?

– По поводу чего?

– По поводу себя, нас.

– Я же уже сказала тебе: именно так все и должно было случиться.

– И все?

– Нет.

– Что еще?

Она закрыла глаза, и слова пришли к ней, словно побуждаемые его настойчивыми пальцами.

– Я рада тому, что ты здесь, потому что я думаю, что мы можем многому научить друг друга. Может быть, даже снова полюбить

друг друга. Как это звучит?

– Для меня – прекрасно, – сказал он мягко.

– Ну а ты? Что у тебя в голове?

– Я думаю о том, что забыл, насколько странен и загадочен этот Доминион. Что только твоя помощь может сделать меня сильным. Что, боюсь, иногда я буду вести себя странно, совершать ошибки, но я хочу, чтобы ты любила меня так сильно, чтобы простить мне все это. Ты будешь любить меня так?

– Ты же знаешь, что буду, – сказала она.

– Я хочу, чтобы ты разделила со мной мои видения, Юдит. Я хочу, чтобы ты увидела то пламя, которое пылает во мне, и научилась не бояться его.

– Я не боюсь.

– Как чудесно это слышать, – сказал он. – Как это чудесно. – Он наклонился к ней и приблизил рот к ее уху. – Отныне мы будем устанавливать законы, – прошептал он. – И мир будет нам повиноваться. Да? Не существует никаких законов, кроме нас самих. Наших желаний. Наших чувств. Мы отдадим себя этому пламени, и пожар распространится.

Он поцеловал ухо, в которое лились эти соблазнительные речи, потом щеку и наконец рот. Она страстно ответила на его поцелуи, обхватила его за шею – точно так же, как он ее, впилась пальцами в плоть, из которой росли его волосы, и принялась мять ее, словно глину. Он взялся за воротник ее блузки и, не снисходя до того, чтобы иметь дело с пуговицами, разорвал ее – но не в припадке неистовой страсти, а методично, рывок за рывком, словно свершая некий ритуал. Как только обнажились ее груди, он принялся целовать их. Ее кожа была разгоряченной, но его язык был еще горячее. Он то рисовал на ней спиралевидные, влажные от слюны узоры, то сжимал губами ее соски, пока они не стали еще более твердыми, чем дразнивший их язык. Покончив с блузкой, его руки принялись за юбку и с той же методичностью стали рвать ее в клочья. Она упала на кровать, разметав в разные стороны лохмотья своей истерзанной одежды. Он оглядел ее тело и прижал руку к ее святилищу, которое пока еще было защищено от его прикосновения тонкой тканью нижнего белья.

– Сколько мужчин здесь побывало? – спросил он лишенным интонации голосом. Силуэт его головы вырисовывался на фоне белых парусов окна, и она не могла прочесть выражение его лица. – Сколько? – спросил он, лаская ее круговым движением ладони. Вопрос этот, произнесенный кем-нибудь другим, обидел или даже привел бы ее в ярость. Но его любопытство нравилось ей.

– Немного.

Он глубже засунул руку ей между ног и средним пальцем прикоснулся ко второму ее отверстию.

– А здесь? – спросил он, сильнее прижимая палец.

Это исследование, как в словесной, так и в тактильной его форме, доставило ей куда меньше удовольствия, но он настаивал.

– Скажи мне, кто здесь побывал?

– Только один человек, – сказала она.

– Годольфин?

– Да.

Он убрал палец и встал с кровати.

– Семейное пристрастие, – заметил он походя.

– Куда ты?

– Просто хочу задернуть занавески, – сказал он. – То, чем мы будем заниматься, лучше делать в темноте. – Он задернул занавески, не закрывая окон. – На тебе есть какие-нибудь драгоценности? – спросил он у нее.