Имаджика
Шрифт:
– Кто теперь примирит нас? – сказал он, скрываясь во мраке. Клубы дыма сгустились вокруг него, словно по его приказу, чтобы он мог спокойно удалиться под их прикрытием.
Миляга не стал преследовать его и вернулся к мистифу, который лежал на том же самом месте, где и упал. Он опустился перед ним на колени.
– Кто это был? – спросил Пай.
– Мое творение, – сказал Миляга. – Я создал его, когда был Маэстро.
– Еще один Сартори? – сказал Пай.
– Да.
– Тогда беги за ним. Убей его. Такие существа – самые...
– Позже.
– ...пока он не убежал.
– Он не может убежать, любимый.
Руки Пая были прижаты к тому месту у него на груди, куда его поразила злая сила Сартори.
– Позволь мне взглянуть, – сказал Миляга, отводя руки мистифа и разрывая рубашку. Рана представляла собой пятно, черное в центре и бледнеющее к краям вплоть до гнойно-желтого.
– Где Хуззах? – спросил Пай. Дыхание его было затрудненным.
– Она мертва, – ответил Миляга. – Ее убил Нуллианак.
– Как много смерти вокруг, – сказал Пай. – Это ослепило меня. Я мог бы убить тебя, не сознавая, что делаю.
– Мы сейчас не будем говорить о смерти, – сказал Миляга. – Нам надо придумать способ, как исцелить тебя.
– Есть еще более срочное дело, – сказал Пай. – Я пришел сюда, чтобы убить Автарха...
– Нет, Пай...
– Таков был приговор, – настаивал Пай. – Но теперь мне это не под силу. Ты сделаешь это за меня?
Миляга подсунул руку под голову мистифа и помог ему сесть.
– Я не могу этого сделать, – сказал он.
– Почему нет? Ты ведь можешь сделать это с помощью пневмы.
– Нет, Пай, не могу. Это все равно что убить самого себя.
– Что?
Мистиф недоуменно уставился на Милягу, но его озадаченность продлилась недолго. Прежде чем Миляга успел начать объяснения, он испустил протяжный, страдальческий стон, уложенный в три скорбных слова:
– Господи Боже мой.
– Я нашел его в Башне Оси. Сперва я просто не поверил своим глазам...
– Автарх Сартори, – сказал Пай, словно проверяя слова на слух. Потом похоронным голосом он произнес: – Звучит неплохо.
– Скажи, ведь ты все это время знал, что я Маэстро, правда?
– Конечно.
– Но ты ничего не сказал мне об этом.
– Я открыл тебе столько, сколько осмелился. Но ведь я был связан клятвой никогда не напоминать тебе, кем ты был в прошлом.
– Кто взял с тебя эту клятву?
– Ты сам, Маэстро. Тебе было очень больно, и ты хотел забыть свои страдания.
– И как мне это удалось?
– Очень простой ритуал.
– Ты его совершил?
Пай кивнул.
– Я помог тебе в этом, как помогал во всем остальном. Ведь я был твоим слугой. И я дал клятву, что когда ритуал свершится и прошлое будет спрятано от тебя, я никогда не открою его тебе снова. А ведь клятвы неподвластны времени.
– Но ты продолжал надеяться на то, что я задам подходящий вопрос и...
– Да.
– ...ты сможешь вернуть мне мою память.
– Да. И ты подходил очень близко.
– В Май-Ке. И в горах.
– Но недостаточно близко, чтобы освободить меня от ответственности. Мне приходилось хранить молчание.
– Ну теперь, мой друг, я освобождаю тебя от этой клятвы. Когда мы тебя вылечим...
– Нет, Маэстро, – сказал Пай. – Такие раны невозможно исцелить.
– Очень даже возможно, и ты вскоре сам сможешь в этом убедиться, – сказал Миляга, отгоняя от себя мысль о возможности неблагоприятного исхода.
Он вспомнил рассказ Никетомаас о лагере Голодарей
– Мой друг, мы с тобой отправляемся в очень долгое путешествие, – сказал Миляга, взваливая мистифа себе на спину.
– К чему ломать себе хребет? – сказал Пай-о-па. – Давай попрощаемся напоследок, и ты оставишь меня здесь.
– Я не собираюсь прощаться с тобой ни здесь, ни в каком-либо другом месте, – сказал Миляга. – А теперь обхвати меня за шею, любимый. Нам еще предстоит долгий путь.
Глава 39
Восход Кометы над Изорддеррексом отнюдь не заставил зверства прекратиться или попрятаться в укромные уголки, совсем напротив. Теперь над городом правила Гибель, и двор ее был повсюду. Шли празднества в честь ее восшествия на престол; выставлялись напоказ ее символы, из которых больше всех повезло тем, кто уже умер; репетировались всевозможные ритуалы в преддверии долгого и бесславного правления. Сегодня дети были одеты в пепел и, словно кадильницы, держали в руках головы своих родителей, из которых до сих пор еще исходил дым пожаров, на которых они были найдены. Собаки обрели полную свободу и пожирали своих хозяев, не опасаясь наказания. Стервятники, которых Сартори некогда выманил из пустыни тухлым мясом, собирались на улицах в крикливые толпы, чтобы пообедать мясом мужчин и женщин, которые сплетничали о них еще вчера.
Конечно, среди оставшихся в живых были и те, в ком еще жила мечта о восстановлении порядка. Они собирались в небольшие отряды, чтобы делать то, что было в их силах при этом новом положении, – разбирать завалы в поисках уцелевших, тушить пожары в тех домах, которые еще имело смысл спасать, оказывать помощь раненым и даровать быстрое избавление тем, у кого уже не хватало сил на следующее дыхание. Но их было гораздо меньше, чем тех, чья вера в здравый смысл этой ночью была разбита вдребезги, и кто утром встретил взгляд Кометы с опустошением и отчаянием в сердце. К середине утра, когда Миляга и Пай подошли к воротам, ведущим из города в пустыню, уже многие из тех, кто начал этот день с намерением спасти хоть что-нибудь из этого бедствия, прекратили борьбу и решили покинуть город, пока еще живы. Исход, в результате которого за пол-недели Изорддеррекс потеряет почти все свое население, начался.
Помимо невнятных указаний Никетомаас на то, что лагерь, в который отнесли Эстабрука, находится где-то в пустыне на границе этого Доминиона, у Миляги не было никаких ориентиров. Он надеялся встретить по пути кого-нибудь, кто сможет объяснить ему дорогу, но ни физическое, ни умственное состояние попадавшихся ему людей не внушало надежд на помощь с их стороны. Прежде чем покинуть дворец, он постарался как можно тщательнее забинтовать руку, которую он поранил, сокрушая дверь в Башне Оси. Колющая рана, которую он получил в тот момент, когда Хуззах была похищена, и разрез, в котором был повинен клинок мистифа, не причиняли ему особых беспокойств. Его тело, обладавшее свойственной всем Маэстро стойкостью, уже прожило три человеческих жизни без каких бы то ни было признаков старения и теперь быстро оправлялось от понесенного ущерба.