Иллюзии
Шрифт:
Он выскочил из кареты прежде, чем она могла передумать, прежде, чем он начал льстить, умолять или запугивать ее.
Доминик Уиндхем смотрел на него невидящим взглядом. Найджел сжал его локоть и оттащил подальше от кареты.
– Ты слышал? Увези ее. Доставь ее в Эссекс. А если ты все еще настаиваешь на дуэли, то можешь начинать. Это будет убийство, потому что я не намерен драться с тобой.
– Прости, – сказал Уиндхем. – Она любит тебя. Я не знал. Как ты можешь отпустить ее?
– Потому что я люблю ее, чертов дурак, – ответил Найджел. – А теперь, ради всего святого, увези ее.
Глава 21
Фрэнсис
Уиндхем не стал сопровождать ее в Эссекс. Фрэнсис поблагодарила его за заботу, но заявила, что продолжит путешествие одна в нанятой почтовой карете. Она была рада вернуться в свой дом.
Яркие солнечные лучи пробивались сквозь листву деревьев, освещая фруктовый сад и загон. Ослепительно блестели вдали небольшой пруд и извилистый ручей. Ярко сияли выбеленные кирпичи, два сводчатых окна, свежая зеленая краска на двери. Дом, в котором выросла Фрэнсис, был аккуратным и чистым, насквозь пронизанным солнечным светом. Она выбралась из кареты и вошла в прихожую.
Красная и черная плитка на полу была такой, какой она ее помнила. Белые двери вели в комнаты, где эхом звучали когда-то голоса ее родителей. За этой стеной находился кабинет ее отца, в котором он обычно, к ужасу горничных, раскладывал свои растения. На южной стороне наверху любила сидеть ее мать среди горшков с розами – английскими розами, – наполнявшими воздух своим ароматом. В глубине дома находились кладовые и умывальни, а также ступеньки, ведущие в подвал, куда изредка брали маленькую девочку. Она вдыхала запахи пыли и сухого кирпича, помогая отцу доставать вино. Но только маркиз научил ее чувствовать разницу между бургундским и шабли.
Между невинностью и знанием лежала Индия.
На полу в прихожей она увидела большой сверток с написанным твердой рукой адресом. Его почерк. Сердце Фрэнсис замерло, а потом бешено забилось. Она сорвала обертку. Колышущиеся от ветра деревья, дикая равнина, белая лошадь, скачущая навстречу свободе. Найджел прислал ей свою картину.
Там же была записка, запечатанная его печатью. Дрожащими пальцами она развернула листок.
«Брось вызов буре, любимая моя. Не бойся. Эти тучи никогда не прольются дождем. Это только рисунок, и дождь, который они несут, не настоящий».
Фрэнсис опустилась в стоявшее в прихожей старое кресло своей матери и, к удивлению экономки, горько заплакала, уронив голову на руки.
– Очень хорошо, – сказала Бетти. – Ты должен мне все подробно рассказать.
Найджел поднял на нее глаза. Пламя свечей освещало знакомую лондонскую гостиную. Из глубины дома доносились приглушенная музыка и смех, но он думал о деревушке около Мейдстона и о крестинах.
– Что?
Бетти нахмурилась.
– В чем дело, дорогой мой? Что-то случилось, не правда ли? Помимо твоего столкновения с Катрин и неудачи с Лэнсом. Если бы я не знала тебя так хорошо, то могла бы подумать…
Мягкий свет делал ее
Бетти не могла скрыть своего беспокойства.
– Неужели после всех этих предательств, после Лэнса ты все еще веришь в верность или любовь?
– Бедный Лэнс. Ему все это оказалось не по силам. Мне жаль, что я не смог его спасти, но в конечном итоге его погубили собственные слабости. Он так и не смог понять, что Фрэнсис несла чистоту, а Катрин – разрушение.
– Да, мой дорогой. А Пьер-Мартин, твой гадкий наемник?
– С месье Мартином не так все просто. Я узнал это только вчера. Странная ирония – он отправил мое донесение.
Она с нескрываемым удивлением взглянула на него:
– Какое донесение?
– Мое сообщение Веллингтону о Шарлеруа. Оно попало бы в Брюссель вовремя, но нерадивый офицер союзников задержал его на решающие двадцать четыре часа. Случилось так, что Наполеон все равно потерпел поражение, но я благодарен Мартину – правда, он оказался более жестоким, чем я думал, – хотя бы за то, что он выполнил мое поручение.
– Значит, это в конце концов произошло, мой дорогой.
Найджел пошевелил затекшими пальцами. Пламя свечей отражалось от его перстня с грифоном, этого кусочка золота, с которым он никогда не расставался, подобно тому, как Фрэнсис не снимала свое колечко. Каждый из них был прикован к своему прошлому, из которого он вышел. Но теперь Найджел был открыт для музыки. Каждый день он приходил в комнату со сводчатыми окнами, и дом Риво наполнялся звуками, несущими в себе страсть Джузеппе Гранчино. Это доставляло ему наслаждение.
– Моя проницательная Бетти, ты ведь сама отправила ее в Париж. Эта проклятая идея была твоей. И что, по-твоему, должно было произойти, черт возьми?
– Ты должен был остаться в живых, чтобы заботиться о ней. Кроме того, мне казалось, что она даст тебе покой и защитит от воспоминаний о Катрин.
– Как выяснилось, – сухо заметил Найджел, – это была чрезвычайно оригинальная идея.
В ее темных волосах начала пробиваться седина. Это шло ей. Честная и мудрая Бетти отвела взгляд.
– Почему тебя отравили в Фарнхерсте?
– Это было отвлекающим маневром, чтобы я не смог помешать убийству Доннингтона. А еще меня хотели наказать. Фрэнсис была составной частью этого плана. Ты хоть понимаешь, что помогала Катрин, когда уговаривала Фрэнсис остаться со мной? – Он откинулся на спинку дивана и рассмеялся. В его голове звучала странная музыка, похожая на шум падающих деревьев.
– Дорогой мой, если бы мы все это знали тогда! Мне кажется, Катрин рассчитывала использовать Фрэнсис в качестве оружия против тебя. Лучший способ принудить тебя к чему-либо – это угрожать женщине.