Илион
Шрифт:
– Во-первых, ар-го-нав-тов, – изрек сын Лаэрта, подчеркивая каждый слог, будто бы общался с несмышленым ребенком. – А во-вторых, нет, не расскажу.
Ада поймала себя на том, что неотрывно глазеет на мужчину, с которым провела безумно долгую ночь. Девушку страстно потянуло уединиться с Харманом, поговорить об их общей тайне или хотя бы сомкнуть глаза и задремать на этой влажной, жаркой опушке среди танцующих солнечных бликов. Предаться грезам, полным горячей ласки…
«Или еще лучше, – размышляла она, разглядывая Хармана из-под ресниц, – скрыться вдвоем в густой чаще и уже не мечтать о любви, а…»
Однако недавний именинник
– Тогда поведай нам о своей туринской войне, – учтиво попросил он Одиссея.
– Троянской, чтоб вам, – нехотя отозвался тот. Но, сделав еще пару глотков из бурдюка, смягчился: – Ладно, поделюсь одной историей, которую не знают даже ваши бесценные пеленки.
– Да, пожалуйста, – поддержала его Ханна, придвигаясь ближе.
– Упаси боже от рассказчиков, – проворчала старуха, поднимаясь. Затем Сейви запрятала пакет с остатками обеда в багажный отсек соньера и побрела в лес.
Даэман тревожно посмотрел ей вслед.
– Интересно, здесь и вправду встречаются твари опаснее динозавров? – промолвил он, ни к кому конкретно не обращаясь.
– Сейви не даст себя в обиду, – ответил Харман. – У нее и оружие имеется.
– Да, но если ее все-таки съедят, – собиратель бабочек продолжал коситься на темные заросли, – как мы отсюда улетим?
– Тише ты, – зашипела Ханна и коснулась руки Одиссея тонкими загорелыми пальцами. – Мы с удовольствием послушаем историю, которой нет в туринской драме. Прошу тебя.
Ада и Харман согласно закивали, и нахмурившийся было сын Лаэрта наконец сдался. Смахнув крошки с бороды, он неторопливо начал:
– Этих событий не показывали на ваших тряпочках. Да и не покажут. События, о которых пойдет речь, свершились уже после смерти Гектора и Париса, но раньше деревянного коня.
– А что, Гектор умрет? – вмешался Даэман.
– Как, Парис погибнет? – спросила Ханна.
– Какого коня? – воскликнула Ада.
Сын Лаэрта закрыл глаза, провел рукой по седым кудрям и поинтересовался:
– Можно не перебивать?
Все, кроме удалившейся старухи, послушно кивнули.
– Итак, события, о которых пойдет речь, свершились уже после смерти Гектора и Париса, однако раньше деревянного коня. Как известно, в те дни главным сокровищем Илиона, помимо прочих несметных богатств, являлся божественный железный камень, упавший с небес в день основания города. То, что вы непременно нарекли бы «метеоритом», на самом деле был образ, высеченный самим Зевсом и посланный на землю в знак благоволения к зарождавшейся священной Трое. Видом напоминал он Палладу… Сразу оговорюсь, не Афину-Палладу, как мы зовем нашу богиню, а ее подругу юности. Эта самая вторая Паллада (само слово, в зависимости от ударения, может иметь в нашем языке либо женский, либо мужской род, но тут оно ближе всего латинскому virago, что значит могучая дева) нашла погибель в показательной битве с любимицей Зевса. И как раз Ил, отец Лаомедона, который, в свою очередь, стал прародителем Приама, Тифона, Лампа, Клития и Гикетаона, именно он однажды утром обнаружил камень-звезду перед шатром и сразу понял знак свыше.
Палладий, издревле являвшийся источником процветания
Первым делом я облачился в рубище и приказал слуге обезобразить мое лицо ударами бича. Видите ли, эти илионцы прославились своей мягкотелостью к отребью, дисциплины в домах никакой, распускают прислугу почем зря. В общем, ни в одной почтенной семье не увидишь раба с битой рожей или в лохмотьях. Вот я и надумал: никто и не взглянет на вонючего, замызганного, и главное – окровавленного прохожего, а кто взглянет – отвернется и гадливо плюнет. Согласитесь, хорош лазутчик, комар носа не подточит!
Я ведь почему сам вызвался? Ну, во-первых, не найдешь ахейца хитроумнее, и потом, я-то уже проникал за городские стены еще прежде, чем наши грозные суда встали у берегов седого моря. Дело в том, что перед войной мы пытались вести переговоры: дескать, отдавайте Елену, и разойдемся мирно, полюбовно. Ничего, конечно, не вышло, да наши горячие парни-аргивяне только того и ждали – уж больно руки чесались подраться и добычи награбить. Зато мои острые глаза все высмотрели, наизусть запомнили, где там и что.
Была, правда, одна загвоздка: неведомые боги – а скорее всего Афина, благоволившая к нам сильнее прочих, – хоть и открыли мне, что искать бесчисленных палладиев следует где-то во дворце Приама, однако точного места не выдали. И вдобавок умолчали, как отличить среди них подлинник.
Дождался я глубокой ночи, когда дозорные огни почти не горят на крепостном валу, а сонная стража клюет носом, закинул веревку с крюком на высокую стену, забрался… Караульного, как водится, прикончил, а тело зарыл у врат в куче фуража, приготовленного для фракийской конницы. Велик был город Илион – по тем временам величайший град на земле, – так что пришлось поплутать по темным улицам и аллеям, пока добрался я до Приамовых чертогов. Дважды натыкался на стражу, но чтобы премудрый Одиссей не обвел вокруг пальца блюстителей порядка? Начинаю хрюкать и бестолково махать иссеченными кнутом руками, наивные дурни, естественно, принимают меня за раба-идиота, которого справедливо выпороли за безмозглость, и что вы думаете? Спокойно пропускают!
Царский дворец насчитывал пять десятков одних только спален для сыновей владыки. Охраняли его лучшие из лучших, сливки троянского воинства, причем вооруженные до зубов. У каждой двери, у любого окна, выходящего на улицу, не говоря уж о внутренних двориках, бдительные караульные не смыкали глаз. Мимо этих парней так просто не проберешься, смекнул я, какую тупую рожу ни делай, хоть весь обхрюкайся и обмашись залитыми кровью руками. Пришлось идти в обход, к обители Елены Прекрасной. Дом ее стоял неподалеку и, разумеется, тоже находился под неусыпной стражей, но это я быстро исправил. Достал нож, да и заколол второго за ночь троянца. Незаметно спрятать труп – дело техники…