Илион
Шрифт:
Елена оборачивается. После всего, что было сказано, я ожидаю увидеть слезы в прелестных глазах (если, конечно, красавица поверила хоть одному слову). Ничего подобного: на ее губах играет легкая улыбка.
– Всего лишь «не сомневаешься»?
– Да.
– Тебя убьет ярость Афродиты?
– Верно.
– Я видела, как она гневается, Хок-эн-беа-уиии. Одного ее каприза достаточно, чтобы наслать черную гибель.
Спасибо на добром слове. Мы умолкаем. Через распахнутые двери внешней террасы доносится гул.
– Что там? – спрашиваю я.
– Троянки по-прежнему молят Афину о пощаде и божественном покровительстве,
От этой богини им уже не дождаться милости.
Внезапно и безотчетно с моих уст срывается:
– Афродита хочет, чтобы я убил Афину. Она дала мне Шлем Аида и… другие средства для исполнения.
Елена стремительно поворачивается; даже в сумерках я вижу, как побледнело точеное, искаженное от ужаса лицо. Такое чувство, словно до нее наконец дошли мои мрачные предсказания. Все еще не одетая, она возвращается и опускается на край постели, где я лежу опершись на локоть.
– Ты сказал, убить Афину? – Красавица до предела понижает голос.
Я безмолвно киваю.
– Значит, они смертны? – Даже вблизи мне почти не слышен тихий шелест ее слов.
– Думаю, да. Только вчера Громовержец бросил это в лицо Аресу.
Тут я рассказываю о раненых божествах и загадочной лечебнице и что Афродита, возможно, с минуты на минуту покинет целебный бак, ибо «завтра» уже настало.
– Погоди. Ты способен появляться на Олимпе? – шепчет избранница Париса, погрузившись в раздумья. Мало-помалу ее потрясение превращается во что-то… во что же? – И уходить, когда сам пожелаешь?
Осторожнее, Хокенберри. Ты и так наболтал лишнего. Вдруг это вовсе не Елена, а Муза, изменившая обличье? Не-ет, уверен: передо мной именно она. Не спрашивайте почему. А если даже я и не прав, плевать.
– Да, способен. – Я тоже понижаю голос, хотя слуги в доме еще не пробудились. – Не только бывать там, но и оставаться невидимым для богов.
Дворец и весь город потонули в какой-то жуткой, напряженной тишине. Лишь одинокая птица, обманутая мнимым рассветом, продолжает петь. Знаю, у главного входа должна вышагивать стража, однако я не слышу ни шороха сандалий, ни скрежета копий о камни. Вечно оживленные улицы Илиона как будто притаились в ожидании. Странно: даже мольбы несчастных троянок больше не долетают до нас.
– Афродита вручила тебе… средство убить Афину? Божественное оружие?
– Нет.
Что толку показывать ей Шлем Аида или квит-медальон. Этим богиню не умертвишь.
В тонкой ладони снова мелькает знакомый кинжал. Откуда он взялся-то? Где она его прячет? Похоже, каждый из нас хранит свои маленькие тайны.
Лезвие приближается.
– Если я зарежу тебя сейчас, – жарко дышит Елена, – это изменит вашу песню о судьбе Илиона? Скажется на здешнем будущем?
Томми, мальчик, не время откровенничать. Молчи!..
– Трудно сказать. Навряд ли. Если мне… суждено… погибнуть нынче утром, то какая разница, от чьей руки? Я не актер этой драмы, а всего лишь зритель.
Дочь Зевса кивает с отсутствующим видом, словно вопрос о моей смерти – в любом случае дело второстепенное. Затем поднимает клинок, так что его острие почти упирается в белую шею у самого подбородка.
– А если уйду я, проклятую песню перепишут?
– Не представляю, как это поможет
Тут я, конечно, покривил душой. Елена – ключевой персонаж гомеровской поэмы. Кто знает, задержатся ли греки у берегов Трои, прослышав о самоубийстве бывшей супруги Менелая. Ради чего им сражаться дальше? Хотя… Слава, честь, добыча. С другой стороны, Агамемнон и Менелай утратят главную награду, Ахиллес продолжает дуться в своей ставке… За что же воевать сонмам прочих ахейцев? После стольких лет грабежа на островах и прибрежных троянских землях трофеев у них предостаточно. Возможно, захватчики насытились и сами ищут повода вернуться домой. Это вполне объясняет поединок Париса и Менелая, призванный расставить точки… Тогда уход Елены еще как способен остановить сечу.
Красавица медленно опускает клинок.
– Десять лет я думала совершить поступок, Хок-эн-беа-уиии. Да только не решалась. Я слишком дорожу своей постылой жизнью – и слишком ненавижу смерть. Хотя и заслужила ее.
– Нет, не заслужила, – возражаю я.
Опять эта улыбка.
– А Гектор заслужил? Или его сын? Или царственный Приам, великодушнейший из отцов? Слышишь шум на улицах? Горожане просыпаются – может, они заслужили? Богоподобный Ахиллес и те, чьи души улетят в холодный Аид, – кто из них должен платить за обманщицу, для которой похоть, суета и близость насильника стоят выше верности? А как насчет тысяч благородных троянок, преданно угождавших мужьям и божествам? Вдали от родного дома, от малых детей, не проклянут ли они виновницу своего рабства? Они что, достойны горькой участи только из-за моего нежелания вонзить нож в сердце, Хок-эн-беа-уиии?
– Ты не заслуживаешь смерти, – упрямо повторяю я.
Ее пьянящий аромат пропитал мою кожу, волосы и кончики пальцев.
– Хорошо, – говорит красавица и прячет кинжал под простыню. – А ты поможешь мне уцелеть и сохранить волю? Прекратить эту войну? Или хотя бы свернуть историю с наезженной дороги?
– О чем ты?
Я будто бы очнулся ото сна. Принести победу троянцам, этого еще не хватало! Даже если рискнуть, ничего не выйдет. В игру втянуто слишком много сил, причем не только человеческих…
– Елена, я ведь не шутил: у меня действительно больше нет времени. Афродита выздоравливает сегодня. Ей ничего не стоит выследить и прикончить беглого схолиаста на месте.
Дочь Зевса стягивает простыни с моего тела. Свет утренней зари проникает в спальню, и я наконец-то вижу Елену во всем великолепии – лучше, чем тогда, в купальне. Виновница Троянской войны изящно усаживается на меня, кладет одну теплую ладонь на грудь, а другую опускает все ниже, нащупывая, лаская, воодушевляя.
– Послушай, – произносит она, глядя на меня поверх соблазнительных сосков, – если собираешься изменить наши судьбы, найди чувствительную точку.
Приняв ее слова за приглашение, я порываюсь…
– Не торопись, Хок-эн-беа-уиии. Я серьезно. Намерен победить Рок – найди поворотную точку. И речь вовсе не о том, чем ты занят сейчас.
Это безумно тяжело, но я останавливаюсь, чтобы дослушать.
Спустя полтора часа город пробуждается, и я брожу по его дорогам в виде фракийского копьеносца, не расставаясь с полным снаряжением схолиаста. Солнце уже взошло, и улицы переполнены людьми: кто-то открывает пораньше лавку, другие гонят скотину на торг, солдаты в доспехах бахвалятся и спешат подкрепиться перед новой резней, загорелые дети шумят и носятся по лужам.