Или все, или...
Шрифт:
Она слишком хорошо знала, как отношения между мужчиной и женщиной способны стать бомбой замедленного действия, разрушающей людские жизни на милю вокруг. Словно это было вчера, Джоанне отчетливо представилось лицо матери, хорошенькое и нетерпеливое, когда она сдавала дочь с рук на руки начальнице детского дома.
– Это ненадолго, Джоанна. – Мама явно желала оказаться где угодно, только не в этой чистенькой канцелярии. – Пока мамочка не найдет свой собственный уютный домик!
Чтобы найти «уютный домик», потребовалось три года, в течение которых Джоанна переходила из одного детского дома в другой. Ей было семь лет, когда ее мать вышла
Когда ей исполнилось девять, ее мать вышла замуж за Боба, и по его настоянию Джоанна снова была взята на материнское попечение. Маленькая Джоанна боялась оставаться наедине с Бобом; тогда она не умела объяснить причину, но ее охватывало странное чувство, когда его светлые тусклые глаза скользили по ее хрупкой детской фигурке. Через два месяца после свадьбы в дверь постучалась полиция, и Джоанна поняла, что поступала правильно, отвергая попытки отчима завязать дружбу: его осудили за педофилию.
Неожиданно мать Джоанны обвинила дочку в том, что ее второй брак развалился.
На следующий же день после судебного разбирательства Джоанна снова оказалась в детском доме. Мать иногда навещала ее в последующие несколько лет, каждый раз в сопровождении нового «дяди», и всякий раз Джоанна неизменно чувствовала, что для матери этот визит – тягостная обязанность.
Горькие воспоминания о тысяче мелких свидетельств своей ненужности, которые свелись к окончательному отчуждению, так глубоко уязвили ее душу, что и теперь заставляли Джоанну закрывать глаза и судорожно сжиматься в комок под одеялом.
Взаимные обязательства, брак, мужчины – все это означает разочарование и предательство, она испытала это на себе, наблюдая за отчаянными поисками любви, которые вела ее мать. А дети – результат физиологической потребности, которая заставляет мужчин притворяться не тем, что они есть на самом деле, а глупеньких женщин верить им, – дети были невинными жертвами, самой страдающей стороной.
Много раз она обещала себе на протяжении своего печального отрочества, что никогда не позволит поработить себя так, как это случилось с ее матерью. Та со временем ожесточилась – во время их последнего разговора незадолго до ее смерти она повторяла Джоанне снова и снова, что единобрачие не в природе мужчин, что верность и счастливый брак – самый большой в жизни обман.
Поверила ли ей Джоанна до конца? В глубине души она не была уверена, но зато она твердо знала, что никогда не осмелится пойти на риск и что кратковременные связи, из которых складывалась личная жизнь ее матери, не для нее.
У нее была любимая работа, дом и друзья – все это надежное, прочное, с ними она чувствовала себя в безопасности, и никто не мог причинить ей боль. Конечно, это не идеальный вариант, но она обойдется. Благодаря Чарльзу и Клер ее болезненные воспоминания несколько притупились. Она видела их образ жизни, преданность друг другу и детям, дружелюбие. Впервые ей пришлось признать, что некоторым людям – счастливчикам – удается поймать иллюзорную птицу, называемую истинной любовью, и удерживать ее, несмотря на все испытания и тяготы. Но она определенно не входит в число этих счастливчиков, просто в ней нет того, что для этого нужно.
Стоило Джоанне согласиться на предложение Хока Маллена,
Она, разумеется, готова была оценить то, как близко к сердцу он – или, вернее, его дедушка – принимал будущее издательского дома «Бержик и сын», и его старания прочно взять в руки бразды правления, но чувство неловкости и смутные опасения, которые она испытала в первый вечер, постоянно присутствовали в ее сознании. Главное – она никак не могла понять, в чем тут причина. Хок держал себя по-деловому, сдержанно, отчужденно, холодно, как и подобает крупному магнату, хотя и готов был всегда выслушать ее идеи и мнения. Но все же…
Ах, брось фантазировать! Она прислонилась плечом к стене лифта, который этим утром нес ее вверх на встречу с Хоком. Только оттого, что она поймала на себе раз или два его взгляд… несколько странный, это не значит, что он уже жалеет о своем решении назначить ее директрисой разваливающейся фирмы и собирается объявить ей, что передумал, или что последует еще какой-нибудь сценарий подобного рода, которые она прокручивала в уме каждую ночь, лежа в кровати.
Он просто такой неуютный человек, вот и все. Через несколько дней она окажется во Франции, по ту сторону Ла-Манша, а он останется в Англии… или умчится в Америку или в одну из дюжины стран, которые часто посещал. Ей всего лишь следует быть спокойной, хладнокровной и собранной, даже безмятежной в течение пяти оставшихся дней. Разве это так трудно?
Возможно, это не оказалось бы настолько трудно, если бы бедняжка Мэгги, с первого дня трепетавшая в августейшем присутствии Хока, не споткнулась случайно и не пролила кофе прямо на стул перед могущественным шефом.
Хок выругался – всего раз, но весьма крепко – и вскочил с кресла. Последовала безумная сцена – извинения испуганной Мэгги сменились рыданиями, несколько человек из соседней комнаты, поспешившие на голос Хока, столкнулись в дверях, телефон выбрал именно этот момент, чтобы начать звонить, а все бумаги со стола Хока разлетелись по полу, потому что Джоанна, вскочив, смахнула их рукой.
Повелительный окрик Хока восстановил порядок в одно мгновенье. Воцарилась полная тишина, нарушаемая только сдавленными всхлипываниями Мэгги и звонками не пожелавшего уняться телефона. Все вышли из комнаты, уводя плачущую Мэгги.
Когда Джоанна вошла в кабинет, Хок сидел за столом, поглощенный лежащими перед ним документами.
– Бедняжка Мэгги, должно быть, все еще не может прийти в себя? – спросил он. – Она и при Чарльзе была такая нервная?
При Чарльзе? Он, должно быть, шутит. Джоанна взглянула в упор в загорелое лицо и увидела, что он абсолютно серьезен.
– Нет, не до такой степени, – ответила она осторожно.
– Но я заставляю ее нервничать. Почему бы это? Она боится, что может потерять работу?
– Нет, не думаю, она просто стесняется малознакомых людей.
– Ясно. – Синие глаза прищурились. – А вы? – спросил он вкрадчиво. – Как насчет вас? Удалось мне расположить вас к себе за эти несколько недель? – спросил он с лукавой небрежностью. – Или я все еще адское чудовище, умеющее только разрушать?
– Я этого никогда не говорила, – быстро возразила она.