Иконы
Шрифт:
В общем, занимается своими делами.
Падре, хлопотливый, как всегда, больше не обращает на меня внимания.
– Осторожнее…
Я хватаю его за локоть, не давая наступить на кучу свиного навоза. Едва успела.
Падре прищелкивает языком и наклоняется, чтобы почесать Рамону-Хамону за ухом.
– Рамона! Только не в церкви!
Но он произносит это чисто формально, на самом деле он ничего не имеет против. Огромная розовая свинья спит в его комнате в холодные ночи, мы все это знаем. Падре любит ее. Он
– Но она же просто свинья, падре! Она идет, куда ей вздумается. Она вас не понимает.
– А, ладно. В конце концов, это ведь бывает только раз в году – благословение животных. А полы мы можем завтра отмыть. Все твари земные нуждаются в нашей молитве.
– Я знаю. И не возражаю.
Я задумчиво смотрю на животных. Падре опускается на низкую скамью и похлопывает по деревянному сиденью рядом с собой:
– Мы все-таки вполне можем несколько минут уделить себе. Иди сюда. Сядь.
Я повинуюсь.
Падре улыбается, касается моего подбородка:
– С днем рождения, Долли!
Он достает какой-то пакет, завернутый в коричневую бумагу и перевязанный шнурком. Пакет материализуется из его сутаны с весьма приличной для священника ловкостью.
Секрет, приготовленный ко дню рождения. Моя книга.
Еще вчера я узнала о ней из мыслей падре. Он протягивает мне пакет, но на его лице не видно радости.
Одна лишь печаль.
– Ты поосторожнее с ней. Не спускай с нее глаз. Она очень редкая. И она о тебе.
Моя рука, протянутая к пакету, падает.
– Долория… – Падре произносит мое настоящее имя, и я застываю, готовясь услышать слова, которых боюсь. – Я знаю, ты не любишь этого, но пришло время поговорить о таких вещах. Долория, есть люди, которые хотят навредить тебе. Я ведь никогда по-настоящему не рассказывал, как именно тебя нашел. Почему ты пережила нападение, а твои родные – нет. Думаю, теперь ты готова услышать это. – Он наклоняется поближе ко мне. – И почему я тебя прятал. И почему ты особенная. Кто ты есть на самом деле.
Я страшилась этого разговора с тех пор, как мне исполнилось десять лет. С того дня, когда падре впервые объяснил мне, как мало я знаю о самой себе и насколько отличаюсь от других. В тот день, сидя за столом с сахарным печеньем, жирным домашним маслом и золотистым чаем, он не спеша говорил о той печали, что нападает на меня, такой тяжкой печали, что моя грудь начинает трепетать, словно у загнанного зверя, и я не могу дышать. О боли, что пульсирует в моей голове или врезается в спину между лопатками. О ночных кошмарах, настолько реальных, что я боюсь, как бы однажды Ро не вошел утром и не обнаружил меня в постели холодной и неподвижной.
Как будто и в самом деле можно
Но падре никогда не объяснял мне, откуда приходят ко мне чувства. Этого даже он не знает.
А мне хочется, чтобы кто-нибудь знал.
– Долория…
Он снова повторяет мое имя, напоминая, что ему известна моя тайна. Она известна только ему, Ро и ему. Когда мы наедине, я позволяю Ро называть меня Долорией, но даже он обычно зовет меня Дол, а то и Додо. А для всех остальных я Долли.
Но не Долория Мария де ла Круз. Не Плакальщица. И нет никакой крошечной серой метки на моем запястье.
Маленького кружка цвета моря под дождем.
Того единственного, что и есть настоящая я.
Моего предназначения.
«Долор» означает «печаль» – то ли на латыни, то ли на греческом, то ли еще на каком-то из языков, существовавших задолго, задолго до Того Дня. До Того Дня. ДТД. До того, как все изменилось.
– Открой пакет.
Я неуверенно смотрю на падре. Свечи мигают, по церкви пролетает легкий ветерок. Рамона подбирается поближе к алтарю, тыча рылом в разные стороны, вынюхивая следы меда…
Я ослабляю шнурок, шуршу бумагой. То, что лежит внутри, едва ли можно назвать книгой, это скорее нечто вроде тетради: обложка сделана из толстой кожи домашней выработки. Это Книга грассов, самодельная, незаконная. Скорее всего, она сохранилась со времен бунта, несмотря на все запреты и предписания Посольства. Такие книги относятся к вещам, которые Послы не желают видеть в оккупированном мире. Такие книги очень трудно раздобыть, и они чрезвычайно ценны.
Мои глаза наполняются слезами, когда я читаю слова на обложке: «Проект „Человечество“: Дети Икон». Похоже, это написано от руки.
– Нет, – шепчу я.
– Прочти, – кивает падре. – Предполагалось, что я должен буду сохранить ее для тебя и удостовериться, что ты ее прочла, когда достаточно повзрослела.
– Кто это сказал? Почему?
– Я точно не знаю. Я нашел эту книгу вместе с запиской на алтаре, вскоре после того, как принес тебя сюда. Ты просто прочитай. Пора. Никто не знает об этом больше, чем тот, кто написал книгу. Похоже, записи делал какой-то доктор, собственной рукой.
– Я знаю достаточно, чтобы не читать ее.
Я оглядываюсь, надеясь увидеть Ро. Я отчаянно надеюсь, что вот сейчас он появится в дверях церкви. Но падре есть падре, так что я открываю книгу на отмеченной им странице и начинаю читать про себя.
Икона Печали.
Долорус. Долория. Я.
Мое предназначение – боль, мое имя – Печаль.
Одна-единственная серая точка сказала мне это.
Нет.
– Не сейчас.
Я смотрю на падре и, качая головой, засовываю книгу за пояс. Разговор окончен. Моя история может подождать, пока я не буду к ней готова. У меня снова болит сердце, на этот раз куда сильнее.