Икона

Олсон Нил

— Я гонялся за призраком по всему Нью-Йорку, а в это время Фотис прямо у меня под носом строил козни, да еще втянул в это тебя.

— Но ты ничего этого не мог знать. И ты не несешь за меня ответственность. Я оказался самым большим идиотом из всех.

— Тебе не хватало информации. Кроме того, ты неравнодушен к иконе. Фотис видел то, чего не видел я. Он все время на шаг впереди меня. И даже сейчас.

— Если он жив.

— Я бы на твоем месте не очень-то рассчитывал на его смерть.

— Ты думаешь, что в машине с Таки был кто-то другой?

— Я

располагаю только информацией из вторых рук, но внешность, возраст, вообще все, что мне рассказали, — все это не сходится.

— Надо было мне поехать на опознание. Сотир заставил меня уехать, не хотел, чтобы я мешался там во время следствия.

— И правильно сделал. Они могли тебя задержать на много дней и даже недель.

— Но мы бы тогда знали наверняка.

— Возможно, что и нет: тело было сильно повреждено. Я рад, что тебе не пришлось его опознавать. В любом случае через день-два они будут знать наверняка: зубы, отпечатки пальцев. Но это не он.

Андреас прикрыл глаза и погрузился в раздумья. Мэтью сделал еще глоток. «Он видел то, чего не видел я». Что видел Фотис? Что, по мнению Андреаса, видел Фотис? То, что Мэтью можно заставить сделать что угодно, играя на его вере? Правда ли это? Можно ли назвать эти блуждания в потемках, эти неловкие проявления благоговения верой? И нужно ли этого стыдиться? Теперь ему неловко было вспоминать, как он привез отца, чтобы тот прикоснулся к иконе. Чего он ожидал? Что Богородица протянет свою нарисованную руку, коснется его лба и скажет: «Теперь ты исцелен»? Или, может быть, что отец приобщится к тайне и радости, которые испытывал его сын, глядя на эту икону? Что они вдвоем сольются в безмолвном единении? Смешно.

— Хотел бы я знать, что делать дальше, — сказал Мэтью.

Старик посмотрел внуку прямо в глаза:

— Я ни разу не пытался уговорить тебя остановить эту погоню. Я помогал тебе чем мог. Ведь правда?

— Конечно. Я немного разозлился из-за Сотира, но он спас мне жизнь, так что я благодарен тебе за него.

— А теперь я скажу так: оставь все это. Двое уже погибли. Еще один в больнице, другой пропал без вести. Эта погоня становится слишком опасной, а награда — ничтожна. Да и что ты собираешься делать с иконой?

— Передать ее греческой церкви, что и собиралась сделать Ана Кесслер.

— Это недостаточная причина, чтобы умирать самому или рисковать жизнями других. Деньги она получила, и без иконы ей спокойней. Ее показания, если она их не изменит, защитят тебя от судебного преследования. У тебя нет причин продолжать поиск иконы. Уж не говоря о том, что след уже остыл.

— А русские?

Андреас вздохнул:

— Это опасные люди. И информацию от них будет трудно получить. Вполне возможно, что они уже избавились от иконы, если она вообще у них была.

— Что ты хочешь сказать? Куда же она делась, если они ее не украли?

— Я всего лишь хочу сказать, что мы недооценили Фотиса. — Андреас сурово взглянул на Мэтью. — Я вижу, что не убедил тебя. Значит, ты не собираешься прекратить поиски?

Мэтью почувствовал, что попал в ловушку; он разозлился,

даже пришел в ярость. Больше всего ему хотелось оставить все как есть, покончить с этой историей. Его уже тошнило от всего этого. Но почему его так злило то, что он должен произнести это вслух? «Я больше не буду заниматься этим» — просто произнести эти слова.

— Значит, когда ты искал своего фашиста, риск был оправдан, — вместо этого произнес он. — А теперь, когда оказалось, что Мюллер здесь ни при чем, риск неоправдан.

— Риск никогда не был оправдан, особенно для тебя.

— Ты спросил меня, что я собираюсь делать. А ты сам? Оставишь все как есть?

— Я хочу узнать, что случилось с Фотисом. Если мне удастся найти его, я должен заставить его рассказать кое-что о наших старых делах. Теперь я понимаю, что все это время преследовал именно эту цель. — Андреас откашлялся. — Когда я прошу тебя забыть об этой истории, я имею в виду не просто поиски иконы. Мне бы хотелось, чтобы ты забыл все это сердцем, душой.

Мимо них к бару прошла стюардесса — высокая, светловолосая. Вместо обычной профессиональной улыбки на ее лице читалась сильнейшая усталость, таившаяся во взгляде, в уголках губ. Глядя на нее, Мэтью вспомнил об Ане.

— Полиция опередила нас, — продолжал Андреас. — Сейчас все расследование вертится вокруг русских. Я попытаюсь навести справки и расскажу тебе, что мне удалось разузнать. Тебе этого будет достаточно? Или ты предпочел бы, чтобы я все бросил? Тебе надо подумать об отце. О матери. Они больше заслуживают твоего внимания.

В голосе старика слышалось отчаяние. Мэтью сжал кулаки. Он знал, что дед наблюдает за ним. Почему бы просто не сказать это вслух?

— Икона — это яд, — прошептал Андреас хриплым от волнения голосом. Его тон был настолько необычен, что это парализовало злость Мэтью. — Этот яд проник в твою кровь. Это происходит снова и снова, ты не первый. Ты должен излечиться от этого.

— Мне нужно в туалет.

Мэтью быстро встал и вышел из-за столика. Он направился в дальнюю часть бара, хотя не знал, где находятся уборные. Вполне возможно, он шел совершенно не туда. Оставь все как есть, забудь. Магические слова. Ну почему он не может заставить себя произнести их?

19

«Это была плохая идея», — подумала Ана. Собственно, эта мысль пришла ей в голову уже в тот момент, когда человек, разговаривавший с ней по телефону, предложил ей встретиться здесь, но только сейчас, стоя в мрачном, похожем на пещеру нефе собора, она увидела всю глубину своего безрассудства. Эти подпольные дилеры всегда отличались эксцентричностью и старались выбрать безопасное место встречи.

Ее дед вел дела с некоторыми из них, возможно, даже с тем, с которым она должна была сейчас встретиться. Именно поэтому она находилась здесь. Но не продавать же картину она пришла сюда: не было никаких оснований для такой таинственности, для встречи в этом готическом соборе, да еще находящемся черт знает где. Разве какое-нибудь кафе не подошло бы для этой цели гораздо лучше?