Икар

Васкес-Фигероа Альберто

— Но ведь вы все-таки профессионалы.

— Так-то оно так, — подтвердил венесуэлец. — Профессионалы. Но и это не простая стена. Она отвесная, и, боюсь, на каких-то участках наклон может оказаться даже отрицательным.

— А что это значит? — встрепенулась Мэри Эйнджел.

— Что скала вдавливается внутрь, иными словами, нависает над пропастью.

— Боже праведный!

— С хорошим снаряжением мы могли бы с этим справиться, — вмешался в разговор Мигель Дельгадо, который обычно редко когда открывал рот. — Но с теми подручными средствами,

что у нас имеются, это, как мне представляется, будет трудно. Стоит нам начать спуск, придется лезть дальше — и в лучшем, и в худшем случае.

Никто не попросил его разъяснить, что он имеет в виду, говоря о худшем случае: и так было ясно, что, если в определенный момент они окончательно застрянут, останется только броситься головой вниз.

Воцарилось молчание. Каждый из них словно пытался себе представить, как он в таком случае себя поведет, и тогда Густаво Генри сказал, обращаясь к Джимми Эйнджелу:

— Давай командуй, как нам поступить.

Тот отрицательно покачал головой.

— Я был командиром до тех пор, пока мы не увязли в болоте, — сказал летчик. — Так что принимать решение придется тебе.

— Но ведь речь идет о твоей жизни. И о жизни Мэри. Мы с Мигелем привыкли к подобным ситуациям. Не таким сложным, но похожим. — Венесуэлец с силой выдохнул воздух, показывая, насколько он обескуражен. — Положение серьезное! — воскликнул он. — Хуже некуда!

— Еще хуже умереть с голоду. Здесь, на вершине, можно есть только жаб и лягушек, и, честно говоря, я себе не представляю, как буду питаться лягушками до конца жизни.

— До конца жизни и не придется, — сказал Веревка. — Только до тех пор, пока мы не начнем спуск. Нам надо распределить запасы продуктов и взять с собой столько воды, сколько сможем. Единственный способ добраться до подножия — это запастись терпением.

— Сколько времени у нас на это уйдет? — спросила Мэри Эйнджел.

— Не имею представления! — с пугающей откровенностью ответил скалолаз. — Может, неделя. Может, две. Кто же его знает!

— Это невозможно! — ужаснулась она. — По-твоему, нам неделю придется висеть над пропастью?

— И это, если повезет!

— Не думаю, что я в силах это выдержать.

— Это твоя жизнь, Мэри, — вкрадчиво произнес Густаво Генри. — Не хочу тебя обманывать, давая ложные надежды. Если хочешь выжить — начинай свыкаться с мыслью, что тебе придется спать на выступе скалы, если, конечно, мы его найдем.

— Господи Иисусе!

— И Мария с Иосифом! И святой Петр со святым Павлом. А главное, святой Христофор, покровитель путешественников, тот, кто указывает путь. Если они нам не помогут, мы разобьемся. — Он в знак бессилия развел руками. — Подумай об этом и решай.

— О чем я должна думать? — сказала несчастная женщина. — И что я должна решать? Если я останусь здесь, мой глупый муж непременно останется со мной, а я не могу обрекать его на такую ужасную смерть… — Она решительно вылезла из кабины. — Так что чем раньше, тем лучше.

Они собрали все, что, по их мнению, могло пригодиться им при

спуске, включая канистру с водой и стальные кабели с самолета, которые использовались, чтобы приводить в движение хвост и элероны, и, не откладывая, взвалили груз на спину и двинулись на юго-запад.

К вечеру они разбили лагерь на берегу озерка, в котором было полным-полно лягушек, и устроили настоящее пиршество: Мэри превзошла себя, приготовив лягушачьи лапки с рисом и перцем.

Затем они выпили кофе при свете костерка и легли, чтобы понаблюдать за миллионами звезд: казалось, те окружают их, словно они действительно пристроились на пороге неба.

Потом их сморил сон, а на рассвете они снова были на ногах и продолжили поход. Спустя два часа они подошли к краю пропасти и оттуда разглядели — далеко-далеко — взлетную полосу и крохотный лагерь Камарата.

Простая глинобитная хижина, крытая соломой, показалась им потерянным раем, но, увидев, что Феликс Кардона отвечает снизу на сигналы, посылаемые ему с помощью зеркала, воспрянули духом: значит, кто-то в мире еще о них помнит.

Испанец мало чем мог им помочь: один, посреди Великой Саванны, на расстоянии одного дня пути до миссии Каванайен, ближайшего населенного пункта, — но все-таки он по-прежнему был там и страшно переживал, сознавая, какое ужасное испытание ожидает его четверых друзей, попавших в беду.

А они продолжили путь по краю утеса и шли почти все утро, пока наконец Густаво Генри не остановился и кивком не показал на щель шириной немногим больше метра, уходившую вниз, словно некий великан когда-то рассек ножом лоб горы.

— Вот… — только и сказал он.

Джимми Эйнджел лег на землю и подполз к обрыву, чтобы, высунув голову, посмотреть вниз.

От того, что он увидел, его сразу замутило.

Это было что-то вроде половины дымохода, одна сторона которого была открыта в пропасть, а конец терялся за поворотом в трехстах метрах ниже.

Пару минут он лежал, не шевелясь, а когда обернулся, лицо у него было мертвенно-бледным.

— Это все? — спросил он.

— Все.

— Но…

— Мне жаль! — оправдывался венесуэлец. — Мы обошли весь тепуй, и это единственное место, где можно предпринять попытку.

Король Неба ничего не сказал, лишь сел на камень, уперся локтями в колени и закрыл лицо руками. Он так и сидел до тех пор, пока не подошла Мэри и не пристроилась у его ног.

— Что с тобой? — чуть слышно спросила она. — Все так плохо?

Он не сразу посмотрел ей в глаза.

— Я никогда тебе не лгал, — ответил он так же тихо. — И не стану делать этого сейчас. Думаю, это конец, дорогая. — Он помолчал. — Конец, но мы в любом случае попытаемся, и да поможет нам Бог. — Он повернулся к товарищам, которые ожидали его решения. — Я хочу, чтобы вы привязали нас друг к другу, — сказал он. — Либо мы оба спасемся, либо вдвоем упадем.

— Мы все пойдем в связке, — решил Густаво Генри. — Я впереди, Мэри — за мной, ты будешь держать Мэри, а Мигель будет держать тебя.