Иисус и Джуфа

Бонавири Джузеппе

— Мало у меня забот, еще ты на мою голову, — приговаривал дон Михаил, башмачник, когда Джуфа попадался ему на глаза. — Ну да ладно, на все воля Бога нашего, Морокуна.

И у Джуфы, который, говорят, родился в один день с Иисусом, не было большой охоты к работе. Зато как увидит он, что пыльный вихрь налетел на крапиву, довел ее до слез, так бросается защищать ее своим телом.

— Ты зачем, злой Ветер, обижаешь мою любимую крапиву? — кричит.

Отряхнет крапиву, соберет ее слезинки и сварит клей для дядюшки Михаила.

Джуфа

казался великаном рядом с щупленьким, смуглолицым, вертким, как юла, Иисусом, любимым занятием которого было следить за полетом Воробья, Куропатки и Ласточки в черном наряде. Когда наступала пора цикад и молотьбы и с тока доносились песни мужиков и цоканье ослиных копыт, Михаил Гавриил в минуты послеполуденного отдыха обучал ребят другим премудростям: рассказывал, как рождается Время, как умирает Человек и переселяется в царство мертвых, объяснял движение рассеянных по небу миров.

— Вы все это сами выдумали? — спрашивал Джуфа, а обычно рассудительный Иисус просил с детской непосредственностью:

— Дядя Михаил, ты столько всего знаешь, сделай так, чтоб я летал, как птица!

Башмачник в ответ только посмеивается.

Как-то на развалинах Салемских ворот одна старуха зарубила задиристого петуха.

— Можно мне взять крылья? — спросил ее Иисус.

— Бери, — отвечает ему тетушка Марасанта, зарубившая петуха, — но только супа из них все равно не сваришь.

— Я хочу научиться летать.

— Ха-ха-ха!

Думал Иисус — ничего не придумал, решил посоветоваться с Джуфой и с дядюшкой Михаилом.

— Ну, голова! — хохочет Джуфа, да и дядюшка Михаил смотрит на Иисуса как на помешанного, но, увидя у того в глазах слезы, говорит:

— Что ж, давай попробуем.

И дон Михаил Гавриил, у которого ум никогда не дремал, а был бодрый и свежий, как лавр на ветру, берет веревку, привязывает Иисусу крылья. Радуется Иисус, а дядюшка внушает ему, что нет на свете ничего лучше терпения, кротости и целомудрия.

И Джуфа помогает, довольный: нравится ему, как переливаются крылья тысячами перышек.

— Давай, — говорит он Иисусу, — лети!

Пробует Иисус и так, и сяк, разбегается, подпрыгивает, аж камни под ногами искрятся. И вот полетел вдоль домов — низко-низко, все ему видно как на ладони.

Старуха кричит:

— Ты что же это, дьявол, делаешь? Виданное ли дело летать перед заходом солнца, когда уже ночь надвигается?

— Ой, Иисус летит! — это закричала в испуге какая-то девчонка.

А малыш летает себе и внимания не обращает; то на бок ляжет, то руки в стрелку вытянет, то по сторонам их раскинет.

Увидел летящего Иисуса крестьянин.

— Ах ты баловник, — кричит, — шею свернешь!

Дядюшка Михаил доволен, всем хвастается:

— Видали, племянник-то у меня летает!

Вот удалось Иисусу выше подняться; летит он над крышами и слушает горячую песнь солнца в карабкающихся по стенам стеблях.

В ту

пору ехали мимо совсем еще юные Орланд и Ринальд, оба красивые, любезные да благовоспитанные. Странствовали они по свету, гонимые ненавистью короля Фридриха, что убил отмеченного божественной благодатью Карла Великого. Как сказано у Теопомпо, нельзя им было вернуться раньше чем через двести тридцать три года. Так-то вот.

Остановились они у мастерской дядюшки Михаила — пряжки на поножах подбить, ремешки на щитах подтянуть.

— К вашим услугам, рыцари, — говорит им дон Михаил и добавляет, поглядев на их скорбные, измученные лица — Не горюйте, благородные братья Орланд и Ринальд, ведь Богу нашему, Морокуну, равно подвластны Восток и Запад, и в какую бы сторону ни обратили вы свои молитвы, увидите там Божий лик, ибо Бог повсюду порождает Богов — хоть и поменьше, чем он сам, но столь же вездесущих.

Тут двоюродные братья заметили Иисуса, как летел он над землей, махая крыльями.

— Вот так штука! — воскликнули они в один голос. — Уж не сын ли ты Астольфа, летающего на коне Пегасе? Или тучи, что носится по небу в бурю?

Рассказал им Иисус, кто он и откуда, познакомились они, посмеялись. Паладины ведь были тоже совсем еще дети. Сбрасывает Ринальд на землю свой плащ, расшитый драгоценными камнями, хочется и ему полетать.

— Делай так, — учит Иисус, — делай эдак.

Ничего у Ринальда не получилось. Посмеялись братья, простились с собравшимися крестьянами, с сапожником Михаилом, с Иисусом и Джуфой и отправились навстречу новым приключениям. И пока луна, неспешно поднимавшаяся из бездны в перламутровом венце, не осветила деревенские улицы, можно было слышать стук подкованных копыт и позвякивание мечей.

Иисус зажег масляную лампаду и опять взялся за работу — стал подметку отбивать; Орланд и Ринальд поехали в сторону озаренных луною Арденн.

И все бы ничего, да только однажды, когда король Фридрих вернулся из замка, где развлекался в обществе нотариуса, слушая, как молоденькие девушки играют на мандолинах, ему говорят:

— Августейший король! Сарацин летает.

— Да что вы такое говорите? В своем ли вы уме?

— Летает, Ваше Величество, любимый наш король, летает.

— Сарацин?

— Истинно так.

— Разве в моем королевстве есть еще сарацины?

Но вот как-то раз, пробудившись от неспокойного послеобеденного сна, поднялся король на башню замка и своими глазами увидел, как летает этот негодник. Наставил он на него подзорную трубу, и видны ему стали быстрые равномерные движения, будто и впрямь взмахи крыльев. Первой мыслью его было взять мальчишку себе в щитоносцы, однако он тут же спохватился:

— Сарацина? Никогда!

Вне себя от ярости посылает он гордого сокола расправиться с младенцем Иисусом. Испугалась птица, покачала головой, но делать нечего — вздыбила перья, рванулась в воздух.