Игуана
Шрифт:
Часовой с вскриком опрокинулся навзничь, пронзенный насквозь, а спящие мужчины мгновенно повскакивали на ноги.
Раздалось два выстрела из темноты, один человек упал, сраженный пулей, попавшей ему в голову, а другой схватился за живот, согнувшись пополам и взвыв от боли.
После этого послышались шаги босых ног, быстро затихшие в ночи, — и больше ничего.
На следующий день, держась все время начеку в ожидании нового нападения, люди Аристидеса Риверо вновь обыскали весь остров, только на сей раз они пылали гневом,
Все их усилия оказались безуспешными. В конце концов они решили, что обнаружить чертово звериное логово человеку не под силу.
— Собаки! — неожиданно вскричал Ривера. — Как это раньше мне не пришло в голову? Нам нужны собаки!
— Ты совсем недавно не верил в эту историю, — напомнил ему лоцман. — Но теперь видишь, что это правда. Этот тип существует и умеет прятаться.
— А ведь на Чатеме были собаки, — сказал Ривера. — Я схожу за ними и через пару дней вернусь.
Он намеревался оставить на острове пять человек, чтобы они караулили убийцу, но те отказались. Никто не хотел подвергнуться новым нападениям из мрака в обмен на пятьдесят дублонов, и было глупо продолжать поиски, которые до сих пор дали столь ничтожные результаты.
— Никуда он не денется, — сказал лоцман, и с ним согласились все остальные. — Вернемся с собаками и вытащим его из норы. Если он ждал столько времени, посидит еще денька три.
Ночью Оберлус взобрался на вершину утеса, готовый пополнить счет новыми жертвами, но с удивлением обнаружил, что корабль ушел; когда же он еще более осторожно, чем всегда, обошел остров, опасаясь ловушки и стрелков, сидящих в засаде, он не обнаружил никаких признаков человеческого присутствия.
Утром он осмотрел в подзорную трубу каждый угол, каждый камень, каждую поросль и расщелину, а также убедился в том, что на горизонте не видно ни одного паруса.
Чужаки уплыли.
В растерянности он уселся на «свой» камень, обдумывая то удивительное обстоятельство, что его враги так легко отказались от своего намерения, хотя они были решительно настроены его изловить, это было совершенно очевидно.
Отчего же такая спешка, если схватка только-только началась?
Ему понадобились два долгих часа размышлений, в ходе которых он пытался поставить себя на место охотников, ищущих способ заставить кого-то, кто прятался бы на этом острове, себя выдать, пока не вспомнил фразу, сказанную им самому себе, когда он потратил почти десять дней на поиски португальца Гамбоа:
«Если бы у меня была хорошая собака, я заставил бы его выскочить из своей дыры».
Собаки!
Ему стало страшно.
Круг сжимался, было бы глупо закрывать глаза, убеждая себя в том, что он сможет вечно прятаться. Пришла пора двигаться, и он сдвинулся.
•
Он дождался отлива и, когда вода опустилась до самого нижнего уровня, зашел в воду и, пройдя пять метров, натолкнулся
Один за другим вынул из лодки все тяжелые камни и, когда она немного всплыла, вычерпал воду ведром.
Воспользовавшись приливом, вытолкал к берегу все еще полузатопленную лодку и уже на суше продолжил ее опорожнять. Некоторые доски разбухли и отошли от поперечных ребер, из-за чего образовались щели, через которые стала просачиваться вода, однако он успел перегнать шлюпку в бухту и вытащил там на песок.
Привел своих пленников, которые перевернули лодку, чтобы вода вытекла полностью, а затем послал их за дровами и пучками травы, намереваясь развести большой костер.
В самый большой котел, какой у него нашелся, набросал красных водорослей, рыб, моллюсков, даже костей и кусков кактуса, оставив странное вонючее варево на несколько часов кипеть на огне, а сам занялся тем, что заново пригнал доски и законопатил швы, использовав для этого длинные лоскуты прекрасного серо-жемчужного платья Малышки Кармен.
Она, видя, как он истово трудится, словно в приступе странной лихорадки, поинтересовалась:
— Что происходит? Для чего тебе понадобилась эта шлюпка?
— Чтобы уплыть, — ответил он, не глядя на нее.
— Куда?
— На материк.
— На материк? — повторила она в изумлении. И, помолчав некоторое время, за которое к ней, по-видимому, вернулась способность рассуждать, презрительно прибавила: — Ты хоть представляешь, на каком расстоянии находится материк?
— В семистах милях.
— И намереваешься преодолеть семьсот миль вот на этом?
— У меня нет другого средства.
— Но в этом районе течения всегда направлены в противоположную сторону. И никогда нет ветра.
— Я это знаю. Это район великих штилей. Но от ветра мне все равно мало проку, ведь у меня нет паруса.
— Как же ты тогда собираешься плыть?
— Грести.
Ошеломленная Малышка Кармен опустилась на камень, словно ей было тяжело устоять на ногах, когда она услышала то, что он только что сказал. Ее изумление все росло, хотя она полагала, что уже давно исчерпала свою способность изумляться. Наконец она проговорила, больше для себя самой, нежели для Оберлуса:
— Грести семьсот миль на восьмиметровой шлюпке и против течения. Ты сошел с ума!
Игуана вновь прервал свое занятие, махнул рукой в сторону пленников, которые в некотором отдалении собирали дрова, и твердо сказал:
— Грести будут они. И уверяю тебя, они довезут нас до материка, потому что это в их интересах.
— Довезут нас? — произнесла она с тревогой. — На меня не рассчитывай. Я не собираюсь садиться в эту шлюпку и пускаться в безумное плавание по открытому морю.
Оберлус окинул ее холодным, безразличным взглядом, абсолютно лишенным человеческого выражения.