Игры с огнем. За гранью
Шрифт:
Я чувствовала, что закусила удила и меня вот-вот понесет уже неконтролируемо, я пыталась обуздать собственный поганый характер или, по крайней мере, заткнуть себе рот, вот только…
– Твою мать, – с обреченным видом ругнулся офицер. – Слушай, а тебе в твоем белом пальто не жарко? Вы посмотрите на неё – первый день как явилась, и уже экспертные заключения выдает! Полковник Арвенгейл занимаемой должности не соответствует! А тебе в голову не приходило, кукла, что это ТЫ занимаемой должности не соответствуешь? Полковник – мужик жесткий, у него здесь полный порядок, и за те семь лет,
Откровенность за откровенность, да?
Мы даже волей-неволей остановились, где стояли, настолько увлеклись диалогом.
– То есть вы, лейтенант Маккой, и полковник Арвенгейл сомневаетесь в уровне моей подготовки, и предъявленный мной диплом, вместе с рекомендательными письмами, отзывами из университета и с мест трех предыдущих практик, а также заключения, внесенные в личное дело, вас не убедили, да? И поэтому меня не хотели допускать до стажировки? – участливо, заботливо уточнила я и вдруг рявкнула: – А как вы объясните, что никто из тех, кто проходил здесь стажировку до меня, тоже до реальной практики допущен не был?
Маккой скривился – орала я ему почти в лицо, а голос у меня поставленный, и кто бы на его месте не скривился в таких условиях?
– А что тут объяснять? – неприкрыто удивился оппонент. – Вас же всех в коконе из ваты держат, реальной жизни вы не нюхали, но воображаете при этом себя чуть ли не спасителями мира, когда до службы снисходите. Пусти вас к Щитам – вы ж на жопе ровно не усидите! Вы ж полезете улучшать! Усовершенствовать! Исправлять ошибки сирых и убогих, ага! Знаешь, к каким последствиям это приведет?
Офицер Маккой орать тоже отлично умел, и куда уж там было моим вокальным упражнениям до его луженой глотки!
– К каким? – я слегка опешила от такого напора, Предки их всех побери, но это было интересно, на редкость познавательно все это было!
Особенно – в свете моих планов.
И, да, всё, высказанное лейтенантом, было нереально обидно. Да и орали на меня до сих пор как-то редко, если вообще и. Интересное ощущение, прям новизна чувств!
– Ни к каким! – рявкнул он. – Ценой огромный усилий со стороны личного состава части, ни к каким серьезным последствиям это бы не привело! Правда, всех пару-тройку суток лихорадило бы, но кого волнуют такие пустяки, если очередному аристократику, так и не выросшему из восемнадцатилетнего младенца, корона жить спокойно не дает, и хочется поиграть в мудрого всезнайку! Упиваешься тут собственной правильностью, а реальной жизни в глаза не видела!
Я стиснула зубы.
Стоп, Аманда. Молчать.
Молчи, Аманда. Потому что ты не младенец. И ты владеешь своими эмоциями, а не они владеют тобой. Поэтому – стисни зубы и перемолчи.
Я подавила желание закрыть глаза, или вдохнуть-выдохнуть, или еще как-то проявить свою внутреннюю борьбу. Даже позу сменить себе не позволила.
И только когда тишина зазвенела в барабанных перепонках нестерпимее, чем недавние крики, позволила себе сказать, тщательно следя за тем, чтобы голос
– Лейтенант, если вы пытались отговорить меня подавать жалобу на руководство части, то вы не преуспели. Как только мы вернемся из первой смены на Щите, я оповещу все заинтересованные органы об имеющих место нарушениях. Потому что, чтобы вы ни говорили, лейтенант, это – правильно.
– «Правильно!» – передразнил меня Маккой. – Мисс Феррерс, вы вообще в курсе, что мир не черно-белый? Или вас всю жизнь в инкубаторе держали?
– Ага, в нем, – поддакнула я, разглядывая неведомую даль. – До сих пор не выпустили. Оглянитесь по сторонам – в кустах выводок нянек притаился. Сопли подтирать будут.
Кустов в обозримой видимости не наблюдалось (зато я наконец заметила, что из зеленого коридора, а с ним и основного здания мы вышли) так что Маккой оглядываться не стал, а зло зыркнул на меня и заткнулся.
Я тоже не спешила возобновлять светскую беседу, рассеянно озираясь и призывая к порядку застарелые комплексы.
Сегодняшний день к ним был немилосерден: сперва по ним потоптался полковник, со своим стремлением обеспечить дочери лорда Феррерса полную безопасность, а теперь оттанцевал чечетку Маккой, недвусмысленно дав понять, что считает оную дочь редкой бесполезности вещицей.
Восемнадцатилетие я встретила под знаком презрения к себе.
Всё, что у меня было, все мои заслуги и достижения не были моими – за всеми маячил призрак рода.
Всё, чего я добилась сама – при детальном рассмотрении оказывалось не моей заслугой.
И осознание этого корежило меня и ломало.
Сама поступила в Андервуд? Да помилуйте, кто бы не поступил, имея такую подготовку, как я?! Наставники, занимавшиеся со мной чуть ли не с рождения, задайся они такой целью, наверное, и обезьяну сумели бы натаскать на уровне, достаточном для сдачи вступительных экзаменов.
Была одной из лучших студенток на потоке? А разве это сложно? Я ведь никогда не прилагала особых усилий к учебе, не надрывалась, с боем прогрызаясь сквозь гранит науки, не просиживала часами в библиотеке, не пробивала лбом неподатливые стены. Милостью щедрой генетики и состоятельной семьи, у меня была отличная память и устойчивая база начальных знаний, на которую новая информация ложилась легко и гладко.
Изучение и обуздание собственного дара грамотный тьютор, предоставленный мне в Андервуде, сумела превратить в увлекательную и захватывающую игру. Она ставила задачи – и я азартно брала новые барьеры.
И даже редкий портальный дар, дар, живых носителей которого нынче насчитывалась менее десятка в мире – никак не был моим личным достижением.
Дар, как и высокий статус, как и хорошая память, как и уважение окружающих, достался мне в наследство от предков.
В конце школьного курса я сдала все тесты на высший бал, и получила знак лучшего ученика выпуска – и отчаянно завидовала Джулии Гордон, которая была второй.
Не имея ни громких имен в предках, которые бы обеспечили ее выдающейся силой и талантом, ни состоятельных родителей, способных дать дочери преимущество на старте, она, тем не менее, шла со мной ноздря в ноздрю.