Игрок

Токсик Саша

Тыдых-тыдых… тыдых-тыдых… Мою постель почему-то ритмично покачивает. Открываю глаза и вижу нависающий столик и узкую полоску окна, в котором проносятся берёзки.

Какого хрена я оказался в поезде?!

Глава 4

— Серёга, открой окно, а то тут такой духан стоит, что можно топор вешать, — слышу я голоса.

Открываю глаза, и голову буквально пронзает болью. Толком ещё ничего не соображаю и на автомате спрашиваю:

— Где я?

Ответом мне становится

смех сразу двоих.

— Ну ты, мужик, даёшь! Ты в поезде Москва — Симферополь. Это ж надо так нажраться и не помнить, как в поезд сел.

С трудом я сажусь, голова просто раскалывается, а во рту очень гадкое ощущение. Да ещё и пить хочется.

И да, я в поезде. В купе, если быть точным, четыре полки обитые коричневым дерматином, сетчатые полочки под полотенца, столик, на котором разложена какая-то снедь, осветительные плафоны тусклого пластика, перестук колёс, весело мелькающие за окном столбы и деревья. Ну и два моих попутчика. Одного из них, как я понимаю, зовут Серёга.

— Мужики, есть что попить? — спрашиваю я и кряхтя сажусь.

— Держи, болезный, — отвечает мне один и, порывшись в сумке, достаёт оттуда стеклянную бутылку Ессентуков.

— Володь, ну что ты ему минералку суёшь? Не видишь что ли, что человеку очень плохо оттого, что вчера было хорошо? Тут надо поправлять здоровье совсем другими методами. И как звать-то тебя, болезный?

— Фёдор, — мой голос буквально скрипит как несмазанная телега, — но можно просто Михалыч.

Надо отдать должное этому Володе, он сразу всё понимает и через секунду вместо зелёной бутылки минералки появляется сразу две другие, на сей раз уже коричневые.

— Держи, Федор, — говорит Серёга, невысокий, плотно сбитый мужик лет примерно на пять-семь меня старше, — Это рижское пиво Дижалус. Корешок из Латвии привёз целый ящик. Поправляй здоровье, не стесняйся.

Он ловким движением сбивает пробку прямо об столик, проигнорировав специальную открывашку под ним, и протягивает мне пиво, видимо его только недавно вынули из холодильника, так как бутылка запотевшая.

Обычно я не похмеляюсь, не имею такой привычки. Но сейчас голова работает словно троящий движок, с перебоями. Поэтому как в тумане беру привет из Латвии и делаю сразу несколько больших глотков.

Я не большой любитель тёмного пива, вернее, я его люблю, но предпочитаю пить портеры в более камерной обстановке, но сейчас это то что нужно.

Характерная для портера сладость карамелизированного солода смывает мерзкий привкус изо рта, а достаточно крепкий градус разгоняет из головы похмельную муть. Берёзки за окном перестают опасно раскачиваться, словно я стою на штормовой палубе, а колёса стучат не по вискам, а как им и положено, по стыкам рельсов.

— Ну что? Полегчало? — участливым голосом спрашивает Серёга.

— Есть такое дело, — отвечаю.

— Ну вот и славно, — кивает он, — теперь тебе бы ещё в вагоне-ресторане

чего-нибудь навернуть, желательно мясного и горяченького и всё, считай, что заново родился. А лучше бабу, — хохочет он, — но где её сейчас найдёшь!

— Спасибо, — отвечаю я, — сколько с меня за пиво?

Мой пиджак, в котором я отправился в Прагу, висит на крючке рядом с окном. Нагнувшись и посмотрев под стол, я вижу ещё и свой парусиновый чемодан с медными уголками. Всё страньше и страньше, как говорила Алиса.

— Да хорош тебе, мужик. Медицина у нас бесплатная. — смеётся Володя.

Исключительно дружелюбные и приятные попутчики мне достались. Их голоса кажутся мне смутно знакомыми, и эта мысль не даёт мне покоя, словно в памяти сидит какая-то заноза. Но будем разбираться с проблемами по мере их поступления.

— Спасибо, парни. Пойду-ка я в тамбуре постою. Проветрюсь немного.

Сначала надо узнать, как я вообще попал в этот поезд. И лучший способ для этого — прямо сейчас подойти к проводнику, ну или к проводнице. Без их участия моё, несомненно, бесчувственное тело не могло оказаться в этом купе.

Я беру свой пиджак, по идее сигареты, а такж, документы и билет должны быть в нём и выхожу в коридор.

Поезд идёт уже несколько часов, так что вагон уже приобрёл черты места обжитого и освоенного с точки зрения дорожного быта. Это, конечно, не плацкарт, где к финалу поездки попутчики становятся практически родственникам. Уровень комфорта и уединения здесь другой.

Но уже носятся по коридору дети, которым трудно усидеть несколько часов в одной клетушке. Сейчас нет гаджетов, в которые можно уткнуть чадо носом, передоверив его воспитание авторам туповатых мультиков.

Как и все дети на свете, эти моментально знакомятся и сколачивают банду из двух девчонок лет десяти, пацана немного постарше и мелкого карапуза младше-детсадовского возраста, который не совсем понимает, чем заняты старше, но таскается за ними щенячьим хвостиком.

Мимо меня величаво проходит молодящаяся дама лет пятидесяти в совершенно домашнем халате и меховых тапочках. Где-то в глубине вагона, ближе к туалету слышен звон гитары и девичий смех. Двери в большинстве купе приоткрыты, кондиционеров не имеется и, таким образом, создаётся естественная вентиляция, благо что окна и в купе и в коридорах опущены и создают необходимый сквозняк.

Надеваю пиджак и тут же запускаю руки в карманы. Так и есть мой щёгольской, привезённый с Кубы одним из наших дипломатов и благополучно у него выигранный пару лет назад, бумажник на месте.

Как и командировочные, которые я получил крупными купюрами, путёвка в гостиницу (название надо посмотреть), два трояка, пятёрка, а также мелочь, примерно рубль мелкими монетами.

Моё удостоверение члена союза писателей оказывается во внутреннем кармане пиджака. А вместе с ним сложенный вчетверо лист бумаги.