Игрок
Шрифт:
Вот теперь она резко отскакивает в сторону и накидывает на мои ноги одеяло. А я пытаюсь понять, что реально, а что — придумал. И правда ли явилась моя мать.
Жен
Мать Кирилла — Галина, кажется, — решительно залетает в палату и удивленно замирает на месте. Еще бы. На полу лужа воды, ваза, розы разбросаны, посреди этого бедлама стоит бестолковый врач, а ее сын, которого она — готова спорить — ожидала увидеть в куда лучшем виде, опутан бинтами и гипсами, как египетская мумия. Благо она хотя бы не знает, что случилось минуту
— Кира… — восклицает мать Харитонова, прижимая руки к губам и обналичивая домашнее прозвище взрослого и серьезного мужчины. — Боже мой, сынок…
— Мам, я в сознании и прекрасно тебя слышу, — бурчит пациент.
Его голова перебинтована и так с ходу не разберешь, не спит ли, поэтому уточнение отнюдь не лишнее. А она порывисто усаживается на кровать и обнимает сына. Скучала. Глупо было бы думать, что нет. Нужно позволить им побыть наедине, только сначала придется навести порядок. Начинаю собирать розы. С тряпкой кого-нибудь пришлю позже. Только бы от этой семейки подальше.
Как Харитонову вообще удалось опрокинуть вазу именно на кровать? Поймать, что ли, пытался? Ну почему все вот так вкривь-то? Ну ведь досадно же… И это, и вообще все. Может, виновата неожиданность? Я никак не думала, что он вдруг меня… коснется так. Дело именно в этом, я уверена. Но неловко ужасно, а тут еще родители Кирилла подоспели… Черт…
Прижав пустую вазу с розами к груди, направляюсь прочь из палаты. Но ведь нельзя молча. Неприлично!
— Простите, я дам вам время, а потом вернусь. Если есть вопросы…
— Благодарю, мы бы предпочли переговорить с его лечащим врачом, — прилетает мне ответ.
— Как угодно, — говорю, не уточняя, что именно я им и являюсь.
Что врать? У меня с Харитоновыми отношения сложные и многогранные. С сегодняшнего дня даже пугающе многогранные. Это все наркоз, наркоз! Бросаю взгляд на Кирилла. Лица не видно, но голова ко мне повернута, одеяло в кулаке сжимает. Дьявол, он придет в себя, у него все пройдет, а я? Смогу ли я забыть случившееся? Забыть зрелище выступивших вен на тыльной стороне ладони…
— Она и есть лечащий врач, — радует родительницу Кирилл, не дав мне возможности уйти от ответственности.
И это «она» звучит странно, непривычно. Не доктор Елисеева, не Жен, не даже шутливое Жен Санна. Просто «она». Разница, стертая морфием. И могло бы прозвучать оскорбительно, пренебрежительно, если бы не интонации. Такие личные.
— О… извините, — тут же говорит Галина Харитонова. Искренне.
Черт! Я-то уже приготовилась к колкому противостоянию (эх, привычка). Но она просто приняла меня за медсестру. С другой стороны, за кого еще она могла меня принять, если я по палате розы собираю? Хоть не за уборщицу, и на том спасибо!
— Налью
Из палаты я выхожу очень медленно, оглядываясь по сторонам, и предосторожность, уверяю, отнюдь не лишняя. Меня все ненавидят. И раньше за Капрановские привилегии не особо жаловали, а теперь совсем плохи дела. Павла не поскупилась на обидные обвинения. Как только она просекла, что за наш счет можно обелить собственное доброе имя — тут же воспользовалась. Не она ведь врала всей больнице — ладно, и она тоже, — но, вы гляньте, эти двое пошли против указаний главврача, вредят пациенту, и даже в известность никого не поставили! Хамы! Нахалы! Уууу, паразиты! Но, спорю, перед Хариновыми будет плясать, что кобра под дудочку, даже нас с Капрановым начнет облизывать.
— Лина, в палате Счастливчика (намеренно избегаю называть его Кириллом) все еще лужа. Пошли кого-нибудь, пожалуйста.
— Ага, — отвечают мне.
Пока я разбираюсь с жизнеобеспечением подарка из мира флоры, в палате появляются и Капранов с Харитоновым-старшим. И зачем я вообще вернулась? Розочки принесла? Серьезно? Да тут скоро магазин можно будет открывать! Кому они вообще нужны? Харитонов их даже не видит. Даром что чует, но запах роз мне, например, не слишком приятен, а ему? Спросить бы.
— Добрый день… — только и успеваю поздороваться, как перебивает раздраженный Капранов:
— Почему здесь лужа?
— А Лина что, так и не удосужилась озаботиться? — заглядываю через кровать.
И правда, лужа, аккурат около левого ботинка Валерия Харитонова. Около сверкающего ботинка из крокодильей кожи. Да такие даже мой папа не носит, а ведь он тот еще дэнди.
— Сейчас, погоди, разберемся, — многообещающе тянет Капранов, правильно поняв причину заминки.
Я, тем временем, ставлю вазу на тумбу, избегая встречаться глазами с родителями пациента. Они-то не слепые, им прекрасно видно, что генофонд Елисеевых не пропал даром…
— Кирилл, ваза здесь будет. Не опрокиньте.
Хотела заставить его коснуться стекла, чтобы почувствовал, где именно цветы теперь стоят, но не решилась взять за руку. Вот же подстава! Я врач, я не должна бояться реакции на себя пациента, не таковы наши отношения. Не должны быть таковы, но — чем богаты, как говорится. Пройдет наркоз — поговорим, а пока поостерегусь.
— Хорошо, — отрывисто произносит.
И тут включается громкоговоритель:
«Медсестра Лина, будь добра взять чертову тряпку и явиться в палату Харитонова, пока никто из его родственников не растянулся! Иначе счет за лечение мы выставим не больнице, а лично тебе!»
После такого Харитоновы многозначительно переглядываются, а я спешу занять их собственной неоднозначной персоной, пока не разразился сказал. Только мы представляемся друг другу (у них, как я и предполагала, с идентификацией проблем не возникает), как в двери влетает Лина. Вся красная, со шваброй, извиняется, и начинает усердно тереть пол.