Играй в меня
Шрифт:
— Это незаконно, — наконец говорит он.
— Это последнее желание умершей.
— Незаконное.
Я пододвинул к себе ручку, перевернул какую-то распечатку и на обратной её, чистой стороне написал цифру. Главное нолей больше. Димка хмыкнул и приписал ещё одну, и тоже с нолями. Доктор изучил эти цифры так, словно это минимум мудреная история болезни.
— Вы понимаете, что я только вот недавно её зашил? Что она может умереть просто от кровотечения? Что это… пиздец не гуманно, делать две операции на сердце за десять дней. Я под суд пойду с
Мы молчим. Каждый думает о своём, а на деле, наверняка — об одном и том же. Из-за туч кажется, что вечер, пасмурно совсем, а мне так света хочется…
— Мы вас прикроем. Поверьте, наших сил хватит. Я гарантирую, что свою поддержку мы гарантируем даже в том случае если… если Катя умрёт. — говорит Димка, и я буквально вижу, как он готовится морально, понимая, что Катя может погибнуть и все ещё отказываясь в это верить.
— Готовьте операционную, — устало говорю я. — Вы же знаете Катю. Знаете, что это единственно возможный шанс. Мы не имеем права его упустить.
Он думает мгновение, а потом кивает. Я думаю, что он тоже устал от смертей. Ему хочется, чтобы кто-то, чтобы наша молодая красивая дура Катька жила. Детей рожала, если можно будет их рожать… Чтобы в этой сраной жизни было больше хэппи эндов, даже если кому этот энд как гвоздь в крышку гроба.
В коридоре мы останавливаемся, я буквально чувствую, как Димка подбирает слова, мрачно усмехаюсь.
— То, что сегодня произошло…между мной и Катей.
— Неважно, — обрываю я, не хочу слушать, забыть хочу на хер. — Если ты её выташишь… тащи.
Капельницу у Кати уже убрали. Мне кажется, что она выглядит лучше, чем каких-то полтора-два часа назад. Чудотворный, сука, Димкин член. Я снова готов скрежетать зубами, но сдерживаюсь — сейчас точно не время. Вот вернусь домой, и перебью, что найду, если осталось ещё что целое…
— Да вы прям лопаетесь от новостей, как я вижу, — улыбается она, а глаза пустые. — Кто-то ещё умер?
— Никто больше не умрёт, — жёстко сказал Дима. — Ты тоже. Не в ближайшие годы точно.
— Весьма самонадеянно.
— Читай.
Я бросил на постель рядом с ней потрепанный конверт, который, прежде чем дойти до адресата прошёл через множество рук. Этим утром его перечитывали несколько раз, наверное, это неверно… Но правильно. Катя просто спрятала бы его, промолчала, и мы ничего бы не узнали.
— Пойдём, — говорит Димка.
Страшно оставлять Катьку одну, уходили в врачу, за ней медсестра присматривала. Но сейчас одиночество ей необходимо, хотя я изо всех напрягаю слух, пытаясь расслышать её шаги, шелест бумаги. В петлю полезть не должна, она же сильная, наша Дюймовочка.
Димка встал возле дверей, прислушиваясь, я сел на кушетку обтянутую дермантином, прислонился затылком к холодной стене, закрыл глаза. Подумал вдруг, а как бы сложилось, если бы я в Катю не втрескался? Жили бы они долго и счастливо, вовремя сделали бы операцию, на рожали детей… никто бы не умер. Хотя идеальнее, если бы Димка её не полюбил, а дальше все то же самое по списку. Реально ли? Нет. Катька,
— Наверное, прочла, — шепчет Димка. — Сколько время тянуть можно? Каждая минута на счету.
Я встал с кушетки, вместе мы вошли в палату. Катька сидит, письмо на коленях держит. Глаза все такие же пустые, словно и не случилось ничего. Руки не дрожат… словно досуха вычерпалась наша девочка.
— Сейчас медсестра придёт, — торопливо говорю я. Мне кажется, что нужно спешить, торопиться, быстрее, пока она не отошла от шока. — Поможет… подготовить тебя к операции. Ты не завтракала, это прекрасно.
— Но…
— Никаких но, — перебил я, чувствуя, что нужно на неё давить, прогнуть, не дать ускользнуть. — До операции максимум полтора часа. Потом все, поздно. И если тебе станет легче, махожистка моя, то я тебя успокою — вероятность того, что ты загнешься на операционном столе, примерно семьдесят процентов.
Глаза у Катьки такие огромные. Жёлтые совсем, только ободок коричнево-зелёный. Разве бывают такие глаза? Опять сухие, хоть бы поплакала… может проще было бы. Я шагаю к постели, но руку ей подаёт Дима. Она опирается о неё, встаёт, чуть покачиваясь… Я хочу орать, но молчу, снова молчу.
Глава 29
Ляля
Мне так жить хотелось, ты даже не представляешь, как. Но и смерть меня не пугала. Не верилось, что я умру. Кровища кругом, наркота, грязь, а мне не страшно… Я же молодая, я сильная… А теперь страшно, Кать, теперь, когда в моем животе ребенок. И как-то чётко стало пониматься, что вот не такого хотела для меня мама, слава богу не дожила она. И я для своего мальчика такого не хочу… Я говорю себе, что больше никаких наркотиков. Я не дура, я же понимаю, что для маленького это куда вреднее, чем для меня. Я люблю его, Катя, своего мальчика! Но боже, какая я слабая… Я терплю, долго терплю, до предела, а потом просто срываюсь, и снова, снова… Я устала видеть в твоих глазах жалость.
Я не тешу себя мыслью, что все у нас получится. Что я украду эти деньги, что мы с тобой убежим, унесем в моем животе Левку… что-нибудь сломается, всегда ломается, жизнь такая не надежная. Я буду готовиться так, как сумею. Я наняла юриста, забавно, да, Лялька и настоящий юрист? Только улыбаться совсем не тянет.
Я не хотела тебя любить, тогда, раньше. Ты украла у меня Сеньку. Причём он и не нужен тебе был… ты словно пса бездомного трепала его по щеке, а он светился от счастья… Ненавижу. Нет, не тебя. Судьбу может, суку, что все так устроила. Что ходим мы все, любовью не счастливые, а отравленные. Зачем вообще любить, не понимаю… зачем так устроено? Я люблю Сеньку, Сенька любит тебя, ты любишь Димку… что за чехарда такая? Дурость и глупость. Неужели нельзя было устроить, чтобы каждой твари по паре?